О'Санчес. Нечисти (окончательная полная версия)




(сказка-война)

* ЧАСТЬ 1 *


У отца было три сына:
первый Адам, а третий Антихрист.



Лехе было восемнадцать лет и три месяца. Заканчивался июнь 2000 года, а вместе с ним сессия. Сегодня он сдал последний экзамен, получил четверку по философии и был счастлив этим по уши, эмоционально оставаясь при этом не в духе. Теперь он совершенно обоснованно считался студентом второго курса факультета социологии одного из университетов Санкт-Петербурга. Большого Университета, как любили подчеркивать те, кто там учился и работал, так называемого ЛГУ, что носил в советские времена гордое имя сталинского сокола Андрея Андреевича Жданова. Можно было бы тяпнуть пивка с ребятами или просканировать окрестности в поисках задушевной и покладистой подруги, типа Светки или Маринки, но Леха выбрал возвращение домой. Мама будет довольна, жрать очень хочется, а главное - настроение препоганое. Сессия сдана благополучно, а общее самочувствие на нуле. Сны, сны прошедшей ночи были настолько яркими и кошмарными, что Леха и теперь содрогался, вспоминая, как кричал дядя Петя, дальний родственник из псковской деревни, где дошкольник и школьник Леха проводил обычно летние и остальные каникулы. Кровь, черви, кости сквозь мясо мускулов... И не любил он дядю Петю, а тут - проняло.

Идти было недалеко, до Малого проспекта, бывший Щорса, Леха пешком проделывал весь путь, из двери в дверь, за полчаса прогулочного шага: сначала по набережной Макарова, потом через Тучков мост, потом по Ждановской набережной... Не доходя полутора сотен метров до Тучкова, решил Леха освежиться шестьюстами граммами пепси, для чего он и спустился к Неве по гранитным ступенькам, а там, внизу, у самой воды, расположились предприимчивые торговцы - и как раз пепси, но также и пивом, и сигаретами, и фисташками, и жвачкой.
Итак, Леха заплатил наверху в киоске тринадцать рублей, взял бутылку и стакан, сбежал по ступенькам вниз и остановился в раздумье: все три столика были заняты, а хотелось именно в пластмассовом кресле, с видом на Неву.
- Леша! Алексей!.. - Немолодой незнакомец за столиком заулыбался и энергично начал загребать левой рукой в сторону Лехи - приглашать его к себе, на свободный стул. При этом незнакомец назвал Лехину фамилию и сомнения отпали: незнакомец обрадовался именно ему и, соответственно, его же и пригласил.
- Здравствуйте, - ответил Леха, подсев к столу. - А откуда вы меня знаете? Я так вас припомнить не могу, вы уж извините ради бога, у меня вообще память на лица...
- Ради кого? А, это... Извиняю. Я тебя маленьким видел и ты очень похож на маму, а значок у тебя наш, факультетский. Вот я тебя и признал. А зовут меня дядя Саша Честнов. На сколько сдал?
- Четыре шара, мне нормально. - Леха скосил взгляд на рубашку: точно стилизованная буква пси, старинная, серебряная, еле-еле у мамы выпросил... О чем дальше говорить с неведомым дядей Сашей, он не представлял. Был этот дядя Саша, что называется, крепыш: среднего роста, широкая грудь без живота, джинсы в обтяжку, длинные волосы до плеч, светлые, с седыми прядями. Глаза навыкате, пожалуй, были странноваты, словно бы прятали в себе легкое безумие, если, конечно, безумие может быть легким... Леха слегонца надавил... Ноль отклика. Странно...
- Завидую! Ты в такой поре жизни, что никто не зовет тебя дяденькой, даже в шутку. Зато для тебя все взрослые - дядя Саша, дядя Степа, милиционер такой был, впрочем, ты его уже не застал... Дядя Петя...
- Почему это? Я дядю Степу знаю, мне мама... К-какой дядя Петя, вы о чем?
- Да, я совершенно случайно, стороной, узнал про дядю Петю, да случайно и тебя увидел. Дядя Петя из деревни Черной кем тебе доводится?
- Так, седьмая вода на киселе по маминой линии.
- Заболел он и видеть тебя желает. Срочно.
- А...
- Бэ, дружок. Вот тебе конверт для мамы, я ей обещал, мой старинный должок перед ней. Вернешься - встретимся, поговорим, обсудим. Торопись, а то опоздаешь. Маме Лене - привет.

Леха встал, принял конверт, потряс пустой бутылкой (когда и выпить успел!..), поставил ее обратно на стол и пошел. Пошел, пошел... Да что за морок на него накатил! Он ведь даже ментально прощупать не успел... и не смог... этого странного дяденьку-хиппаря! Леха обернулся, но отошел уже достаточно далеко, за гранитом не видать, что он там делает, этот дядя Саша, если он не ушел еще...

- Лешенька, здравствуй, сыночка, ну, как успехи?
- Нормально, четверка. Степуха - будет.
- Ну и ладно. Мой руки, обед почти что на столе, я накладываю, да и сама поем, что-то проголодалась...
- Угу. - Леха воровато поболтал пальцами под струей холодной воды, потом все же намылил основательно, протер и лицо. Пахло привычно, радостно, и жрать хотелось невтерпеж, и дрянь от сердца отступила.
- Ма, а кто такой дядя Саша Честнов? Странный такой мужичок, он тебе конверт прислал, меня попросил перед... Мама! Ма... Что с тобой!? - Лехина мама где была, там и брякнулась попой на стул, и только пряди ее пышных волос взвились и повисли над мертвенно-бледным лицом, словно бы взбитые остановившимся ветром.
- Мама, да мама же! Что с тобой, что случилось?
- Где... конверт...
- Да вот же он, ты же его в руке держишь! Дай, дай я его открою... Ты хорошо себя чувствуешь? Мам, в чем дело?
Волосы опустились на плечи, взгляд стал осмысленным, только плечи женщины сгорбились да часто-часто закапали слезы на фартук.
- Все в порядке, Лешуня, не трожь, я сама...
Женщина хищно полоснула край конверта краем указательного пальца, сунула щепоть в разрез и извлекла две бумажки: железнодорожный билет и крохотный лоскуток бумаги. Леха сконцентрировался - откуда только прыть взялась - и встроился в материнский взгляд: на бумажке единственное слово: "Пора".
- Что это, мама?
- Это билет на твое имя в Псковскую область, деревня Черная. Сегодня поедешь. Сейчас я тебе вещи соберу.
- Какие еще вещи, и почему это я должен туда ехать? Мам, и вообще - что за чертовщина происходит? Ты мне можешь объяснить человеческим языком?
- Сейчас, сейчас, Лешенька, я... чтоб не забыть... Кладу костюм, вот этот, черный, брюки и пиджак на месте погладишь... Вот голова кругом, ничего не соображаю...
- Сядь, не суетись, мам... Сядь, ты обещала объяснить. - Леха привычным усилием потянулся к материнским эмоциям, чтобы прозвонить, перехватить управление, погладить - нет, словно на сейф наскочил, даже вроде как головой ушибся...
- Леша, оставь свои фокусы, ты вообще уже маму за дурочку держишь. Я твои хитрости еще с пяти лет раскрыла, да тебе не говорила, расстраивать не хотела. Черный костюм - на похороны, дядю Петю провожать будешь.
- Так он - что, уже?..
- Нет, сегодня к ночи умрет. Вот горе-то... Ты не думай, мне не его жалко.
- А кого?
- Тебя, да себя, да дядю Сашу.
- Не понял?
- Поймешь. Почему не ешь, сколько тебе супу?
- Не хочу я никакого супу! Мама, что происходит? Черт возьми!
- Возьмет, теперь его сила. Ты зачем его зовешь? Торопишься?..
Леха встал, решительно взял мать за плечи:
- Не, мам, я этот дурдом не приемлю. Давай так: ты сядь, успокойся, я буду есть суп... Когда поезд? Ага, сто раз успеем. Я буду есть, а ты меня просвещать, чтобы я тоже все начал понимать. Дядя Саша, как я понимаю, мой неизвестный батюшка, да?
- Нет. Твой отец - дядя Петя, чтоб ему... Ой! Нет, нет, я не то хотела сказать... Земля ему... Это твой биологический отец, и отчество у тебя верное, Петрович... Как суп?
- Вкусный, очень вкусный. Мам, давай глаза в глаза?
Мать слабо улыбнулась: это была их старинная с сыном игра и обычай - смотреть друг другу в глаза, когда кому-то из них горько и плохо; если смотреть не отрываясь и думать доброе - весь мир отодвигается вдаль, а все его невзгоды и боли не могут пробиться за ограду, сотворенную двумя любящими душами...
- Давай, ты хорошо придумал... - Посмотрели, помолчали... Боль, страх, недоумение, предчувствия улеглись, застыли по ту сторону барьера. Часы словно бы перестали тикать, мамины слова, одно за другим, вместе выстраивали живые картины. Леха видел...

Одна тысяча девятьсот семьдесят шестой год вполне удался, чтобы считаться годом Черного Дракона: тяжко было земле, исходила она болью и бедами. Террористы убивали спортсменов, горело все Подмосковье, профессор Горбацкий рассыпал неуды без счета и дуры-отличницы выли по ночам в тощие общажные подушки, прощаясь с мечтами о далеком красном дипломе. Ленка, окончательно осиротев в прошлом году, жила одна, в однокомнатной квартире, получая невесть откуда пятидесятирублевое пособие, сорокарублевую студенческую стипендию и семидесятирублевую зарплату ночной сторожихи - детский сад был тут же, под окном, в десяти метрах от парадной. Ей было девятнадцать лет, не красавица и не дурнушка, лицо очень уж круглое и при скромных пятидесяти двух килограммах общего веса словно бы толстое, но - ленинградка, отдельная жилплощадь, достаток, студентка, комсомолка - как тут без жениха? И все же не только жениха не было, но и даже любовника. Девятнадцатилетняя Ленка была, как говорится, девушкой и почему-то очень этого стеснялась. И фамилия у нее была, как у члена Политбюро, и фамилия ее стесняла.

Все началось с Сашки Честнова, Чета, ее однокурсника. Сашка приехал из глухого Зауралья, жил неизвестно где, учился кое-как, но девицам нравился и этим пользовался предельно широко. Второкурсники сдали сессию и стали третьекурсниками. По этому поводу в общаге на Мытне, на Петроградской стороне, устроили грандиозную пьянку с танцами, впрочем, мало заметную на фоне всех остальных пьянок, которые полыхали у дипломников, юристов, студентов-спортсменов... В третьем часу ночи Лена, видимо, обалдев от выпитого, собралась домой, а Чет не без задней, естественно, мысли взялся ее проводить. Для темноты и скорости шли дворами, Чет все время норовил притиснуть опекаемую, но она, сама не зная зачем, упрямо отпихивала наглого Чета.

- Далеко еще, Лен?
- Да рядом уже должны быть. Темно. Надо на свет выйти и ориентироваться. Но я тебя не приглашаю, учти.
- А я и не настаиваю. Только воды попью и уйду.
- Я тебе на лестницу вынесу.
- Там видно будет...
Вдруг они остановились возле полуподвала, и поняла Ленка, что должна она зайти в эту дверь, обязательно должна туда зайти.
- Подожди, Чет, я сейчас...
- Да разве ты здесь живешь? А я думал дальше...
- Здесь. Нет, но подожди, я на минутку.
- Ну, давай, только быстро... - Чет уже успел отойти и помочиться в кусты, пройти взад-вперед по небольшому дворику - Ленки все не было. Вдруг Чет обратил внимание на то, что окна в полуподвале не горели, и вспомнил, что дверь была открыта, а за нею, внутри, также было темно. Чет глянул на название улицы и почувствовал, что с головы до пяток покрылся гусиной кожей, хмеля как не бывало. Он подошел к двери и как-то странно пнул ее пяткой. Дверь растворилась с мягким шорохом, и Чет вошел.

Дальнейшее Леха видел словно бы глазами всех участников попеременно. В огромной, метров на сорок, комнате с высоченными потолками происходили невероятные события: Ленка стояла посреди комнаты на ковре, со сложенными крест накрест, ладони на плечах, руками, поодаль, возле небольшого дымящегося каганца, сидел старичок в пиджачной паре, при галстуке и в шляпе. Этот старичок тихонько постукивал в два маленьких барабана и монотонно пел на невнятном языке. Над Ленкой навис пятнистый столб, метра в два, увенчанный... да, да... змеиной головой чудовищных размеров. Внизу, у пола, столб не заканчивался, а изгибался и толстенным кольцом шел по периметру ковра. Все это тускло освещалось четырьмя свечами по углам комнаты в настенных подставках. Вот Ленка опустилась на колени, расплела руки и взяла в них... чашу. Чашу. Плоскую. С жидкостью.

- Не пей!!! - Скрежещущий визг Чета располосовал, разбил в осколки мерзостное очарование страшного ритуала. Чет с места прыгнул вперед ногами и кубарем отлетел назад, но и голова гигантской змеи мотнулась от страшного удара, столб шеи словно бы смялся, согнулся до самого ковра. Ленка, еще в остатках транса, выронила чашу, да так неловко, что несколько капель попали на тыльную сторону ладони...
- Не-е-ет!!!
Но было поздно, Ленка лизнула. Дальнейшее безнадежно спуталось в ее голове, Леха также не сумел разобраться в маминых видениях. Вроде бы она упала... Вот Чет весь спеленут змеей, вот он пытается разорвать ей пасть, вот старичок с ножом, вот голова старика лежит отдельно от туловища...
Чет кусает Ленку... Ленка встает, бежит... улица, знакомая парадная, ключи... Все.

Утром она проснулась в своей кровати, раздетая до трусиков, как всегда, ни царапин, ни синяков, разве что горло чуть болит... Это был сон, просто страшный сон с перепою. Но страх внутри ожил, забился в ознобе: "Нет, дорогуша, это не сон. Ушла и Чета бросила... на съедение". Чет! Надо идти в общагу и искать Чета. Но он ведь там не живет. А где он живет?
- А-а-а! - Ленка закричала от ужаса и с запозданием сообразила, что это затренькал дверной звонок. Стало легче... и перестало быть легче.- Кто там?
- Чет.
- Кто, кто там, я ничего не знаю, никого нет дома, а у меня ключей нет.
- Открывай, Ленка, я это, слышишь, Саша. Чет я, голоса не отличаешь, алкоголик?
Голос действительно был похож на Чета, но как же остро Ленка ощутила досаду, что до сих пор поленилась вставить глазок в дверь. Тут ей послышался шум шагов на лестничной площадке и она решилась отпереть. Чет мгновенно вдавился в щель, прихлопнул за собой дверь и повторил:
- Я это, я, все ништяк, Ленка.

Но это был не совсем Чет, как успела убедиться Ленка, и ужас ее был так силен, что она потеряла голос и теперь судорожно вдыхала и выдыхала в бесплодной попытке заорать. Она бы и уписалась со страху, но буквально за минуту до этого Ленка успела совершить полный туалет, даже вода все еще журчала, наполняя опустошенный бачок.
Перед нею стоял мужчина в одежде Чета и даже похожий на него, но лет этому мужику было никак не менее сорока, был он наполовину сед, морщинистые лоб и лицо исполосованы кровавыми царапинами.
- Тихо, Лен, не кричи, это я. Видишь, как все обернулось. Что бы тебе удержаться и не лизать чикру эту е...
Ленка постоянно слышала мат вокруг, но впервые от Чета и смутно этому удивилась, хотя для изумления и без того поводов было предостаточно.
- Ты где родилась?
- Под Челябинском, а что?
- Когда, в каком месяце?
- В мае. Слушай, что с тобой, почему ты старый стал?
- Да вышло так. Под Челябинском, говоришь? То-то жива до сих пор. В нужное время в нужном месте, как говорится. Другая бы от такого зелья давно бы преставилась. Ничего, Ленка, объяснять я тебе не буду, а жизнь моя - одна кончилась, да другая началась, кричи не кричи, моли не моли, поздно теперь плакать. И тебе тоже. Как мы на Сенной оказались, по Васильевскому ведь шли?.. Вот адрес, перепиши своей рукой и срочно туда езжай. Иначе помрешь. Да ты уже... Ладно, об этом потом. У меня теперь все иначе, я буду занят некоторое время, если выживу, а тебе поберечься надо. Может, я - это уже и не я вовсе. В деревне Черная остановишься у бабушки Ирины, она типа ведьмы и тебя обережет, если что. Да не должно быть неприятностей, не велик ты гусь. Все, я пошел. Жаль, потрахаться не успели. Да, только ты меня таким видишь, остальные - прежнего Чета. Эх, поплакать бы...

Тем же вечером Лена поехала, куда ей было сказано, и все это она проделывала словно в полусне...
- Ой-ей-ей, голубушка, ох, и гирьку ты на шее носишь, ох и тяжелющу.
Бабка Ирина была высока, со всей своей старческой сутулостью - за метр восемьдесят, худа, болтлива и приветлива. Ленка приехала днем, а бабушка Ирина сразу же, не дожидаясь вечера, затопила баню, самолично выбрала три веника: березовый, дубовый да крапивный, набрала кринку - банного, как она пояснила, - квасу, и пошли они париться вдвоем. Ленка все еще была оглушена шквалом событий и тупо делала что говорят: на полок ложилась, квасом на камни плескала, а голова мягко кружилась... В Ленинграде белые ночи в разгаре, а здесь к полуночи хоть глаз выколи. Тучами, словно матрасами внахлест, все небо заволокло, оттого и темень. Бабушка Ирина поехала к подруге в Псков, вроде бы та ее в гости ни с того, ни с сего телеграммой позвала, а Ленке только того и надо, глаза слипаются, язык тяжел - никаких разговоров не надо, до подушки и спать. Необычная бабка - в красном углу ни одной иконы, зато повсюду пучки трав, бутылочки, баночки...

- Ты, Лена, не беспокойся, голубушка, во дворе псинка лихих людей отгонит, а в доме Васька кот да Шишка - от нечисти сторожа. Постой-ка, я кружок нарисую. Где мел? Васька, хмырь болотный, а ну признавайся, куда мел закатил. Балован он у меня, проказлив, а кастрировать - рука не подымается животную калечить. Вот он, мел. Ох, опоздаю я к автобусу как пить дать... Бабка согнулась пополам, высоко оттопырив костлявую задницу в длинной полосатой юбке, принялась очерчивать мелом половицы вдоль стен, глухо и скоро бормоча невнятное. Ленка уж разделась, надела - поленилась спорить - бабкину ночную сорочку до пят и прыгнула в мягчайшую кровать. И провалилась в сон.
- Проснись, проснись, - пищал над ухом комариный зуммер...

Ленка спрятала голову подальше под одеяло, но противный голос не унимался: "Проснись, проснись, скорее, проснись..." Ну не дадут поспать человеку!...

В избе было почти светло. Каким-то непостижимым образом неполная луна, отраженная в зеркале, освещала комнату не хуже уличного фонаря, во всяком случае, как успела заметить Ленка, тень от зеркальной луны была гуще, чем от "оригинальной". В зеркале, словно за окном, стояла девочка лет восьми-девяти, одетая, видимо, по моде прошлого века: в сарафане, в лапоточках, в платке, повязанном под подбородок. Это она пищала, призывая Ленку проснуться.
- Просыпайся же, дылда, иди сюда, ближе к зеркалу!
- Ты кто, девочка? - Ленка не смогла выдумать вопроса поумнее, поскольку чудеса так плотно были облеплены обыденностью, что и сами переставали восприниматься как чудеса.
- Глупая, глупая, иди же сюда! Я Шиша, мои папа и мама сгинули сто лет назад, их забрала Черная Сова, а я у Ирки на хлебах живу, зеркальница я. Иди сюда.

Ленка не испугалась Шишу и подошла к зеркалу. Вдруг она спохватилась:
- Погоди, Шиша, я быстренько на двор сбегаю...
- Нет, этого нельзя, терпи.
- Почему нельзя, мне нужно...
- Нет, это зов Нечистого, воды в теле мало после бани, блазнится тебе. Потерпи, а то Иркину границу порушишь. Я чую, чую, ходят вокруг...
- Кто ходит??? - Ленку пробрал озноб, предвестник большого страха.
- Ты по сторонам не зыкай, на то Васька есть, ты в зеркало смотри, да не оборачивайся. Выстоим, Ленка, не впервой.
В зеркале почти все было, как в реальности, только сама Ленка и Шиша не отражались, она была по одну сторону, а Шиша по другую.
- Ой, а почему так? - Ленка помахала рукой, приблизила лицо вплотную к гладкой?.. прозрачной?.. поверхности - нет, даже легкий налет пыли увидела, а себя в зеркале не обнаружила. Она взяла в руки пластмассовый гребешок - а за... стеклом... он уже в руках у Шиши...
- Ты чего, Лен, зачем расческу трогаешь, меня отвлекаешь? Накинь кофточку, а то простудишься, неровен час, Ирка знаешь как меня чехвостить будет?
Лена послушно положила расческу на место, сняла со спинки стула кофточку - и впрямь теплее и уже не страшно...
- Ку-ку... - со скрипом открылась дверца на часах и кукушка начала выкрикивать положенное. Однако с каждым новым ку-ку голос кукушки менялся, становился все более густым, сиплым и зловещим. Ленка видела в зеркале - не посмела обернуться - как мертвые глаза механической птицы сверкнули грязно-красным светом, маленькая, почти незаметная лапка выросла до размеров куриной, вдруг отделилась от кукушки, упала на крашеные половицы и побежала-побежала к ней... к Шише, а значит, и к ней... Шиша! Сзади! Шиша резко повернулась, выставила скрюченные пальцы, царапнула ими воздух...
- Где, Ленка? Что ты увидела? Чуд...
- Вон же, на лавку прыгнула-а-а!!! - заметил лапу кот Васька, его отражение метнулось наперерез отражению кукушкиной лапы.
- М-мау!!! - Васька слетел с лавки, как от пинка, в воздухе перевернулся, упал на лапы и сразу же на живот, сунув морду к сомкнутым передним лапам с выпущенными когтями.
- Ох, ты, страсть какая! А я и проглядела лапу-то... В жисть бы на часы не подумала! Ленка, а ведь поддалась я на обман, старая дура, кабы не Васька... Жри ее Васенька, чтобы и коготка не осталось. Вот оне как в кукушку-то пристроились.
От таких кошмариков впасть бы Ленке в тихое безумие с непрерывными дефекациями, но нет - притерпелась за последние два дня; съели колдовскую лапу, и опять страх унялся. Даже смешно: девчонка ростом с обеденный стол, голос девчоночий, а речь как у старушки-блокадницы. Зачем она к часам подходит? А вдруг там...
- Пустые теперь, а заговор наложить не помешает, для порядку. Чой-ты хихикаешь, Лен, со страху поди? Теперь уже все, можно не бояться, до утр... Фортка открыта!
Ленка непонимающе вгляделась в отражение - чуть было не обернулась...
- Не смотри сюда!!! Не моги смотреть! Ма-ау-!!!
Шишиных криков и Васькиных мявов испугалась Ленка пуще непонятных приступов неведомых врагов, вытаращила глаза на форточку: что там? Открыта, затянута сеткой от комаров и мух. А сетка порвана, а туда черной струйкой насекомые влетают... Шиша подпрыгнула не хуже мячика и влепила ладошкой по распахнутой раме окошечка, и то чавкнуло ударом, перерубило черный поток, Шиша тут же закрыла форточку на защелки. Мошкара выстроилась в прозрачное, словно бы черного тюля, покрывало, и оно медленно поплыло к зеркалу, то есть опять к ней, к Ленке. Васька встал на задние лапы на столе, видимо, счел позицию неудобной - перепрыгнул на плечо к девушке, а оттуда на спинку стула, так что она затылком ощутила волну тепла от его серого тельца.
- К зеркалу нагнись, - заверещала Шиша, я уже, я сейчас... - Испуг послышался Ленке в ее писклявом голоске...
Шиша тем временем скакнула к печке, выхватила из-за стенки бутыль-четверть, в один присест вылила себе в рот, в горло, литра полтора мутной жидкости и дунула на покрывало. Струя огня как сплющилась о завесу из насекомых, но выжрала в ней две трети площади. Шиша дула еще и еще, выжигая отдельные лоскутки. Василий бешено молотил лапами пространство, убивая насекомых на лету, не давал тварям прикоснуться к Ленке.
- Ой-ей-ей! - Шиша аж захныкала от боли, одна шальная, уже последняя, муха все же достала - не Ленку, так Шишу. Она стерла со лба раздавленное насекомое, но там осталось черно-багровое пятно размером с трехкопеечную монету, из которого сочилась кровь.
- От зловредная тварь! Меня и то вон как профуфырила, а если б Ленку? Кровушку-то уйму, а порчугу Ирка уберет, мне невмоготу, устала как... Фу-ух... - Шиша подошла к отражению окна, повозилась с защелками, и вдруг окна распахнулись по обе стороны зеркала, внутри и снаружи!
- Шиша, нельзя! Мама!!!
Испуганный ее криком Васька порскнул к открытому окну и пропал.

- Что кричишь? Утро на дворе, петухи поют по всей деревне. Душно, смрадно, а энти комары да мошка много не накусают. Что нам каббальной вонью дышать, не масоны чай? Ой сердце болит, пойду я прилягу... - Шиша наклонилась к половицам и словно бы впиталась в них, пропала бесследно.
И Васьки нет. Рассветный холодок существенно беспокоил нежную городскую плоть, Ленке было знобко и робко, петухи петухами, а она беззащитна по сути дела... Как мучительно длилась эта ночь - и как быстро пролетела: только-только кукушка полночь откричала, а уж петух закукарекал...

- Во дела творились, екарный бабай! Не на смех, стало-ть, они меня из дому выманили. Подруга-то моя, Фрося, и не знала ничего, я незваной к ней явилась, наглоталась страму!
- Баба Ира! Ура! Ой, наконец-то! Мы тут такого страху натерпелись! Вася с Шишей - просто ништяк, как они с ними управились! А можно я на двор сбегаю?
- Ну и сбегай, коль приспичило. А я пока приберу да пригляжусь - что да как тут было... А что это за дриштяк такой, Ленка? Вон, бери полотенце, прям у рукомойника.
- Какой дриштяк, баб Ира?
- Ну, ты только что рассказывала, что у Васьки с Шишей простой дриштяк...
- А-а-а, ништяк! Ништяк - значит круто, мощно, синоним слов "ух ты, вот это да"!
- А я думала ругательство городское, может, думаю, в наговор какой-нито вставить, на приворот либо от желудка. А это - тьфу, чепуха на постном масле. Городские все с приветом, а мнят о себе - куда там! Мы для них кто - скобари! А скобари, Ленка, если хочешь знать...
- Ирка, здорово, я бык, а ты корова! Никак, внучкой разжилась?
- И тебе день добрый, Петр Силыч. Внученька моя, Леночка, из города отдохнуть приехала. Ты бы зенки свои не пялил на девчонку, Петр Силыч, постыдился бы людей.
- Гы-ы, а что мне стыдится, стыдно, когда видно.
Был из себя Петр Силыч видный мужчина: лет под шестьдесят, саженного роста, с толстенным брюхом, с огромными вислыми усами под перебитым красно-сизым носом, волосы в скобку, большие желтые глаза, полон рот металлических зубов. Белая рубашка с короткими рукавами, парашютных размеров нелиняющие джинсы московской фабрики "Орбита", заправленные в короткие кирзовые сапоги, отлично дополняли ансамбль. И несмотря на то, что на одежде и обуви незваного гостя не было ни пятнышка, ни пылинки, а толстые щеки были идеально выбриты, Петр Силыч производил малоприятное впечатление чего-то грязного, липучего, похожего на торт в пылесосе; с минимумом усилий он за две минуты знакомства успел внушить Ленке отвращение. Плетень опасно затрещал под напором его тугого живота.
- Петр Силыч, ты бы поаккуратнее, кто чинить будет-то? Ты ведь не придешь, а мужиков в доме нет, кроме Васьки. - Видно было, что бабушка Ирина опасается сердить этого Петра Силыча, ведет себя очень уж кротко. И Дуська забилась в конуру и ни звука.
- А не похожа внучка на бабку, укатилось яблоко от яблоньки... Что это за дух у вас, аль сгорело что?
- Лен, ты вот что: на деньги, купи маслица да конфеток к чаю, вчерашним завозом сливовые тянучки привезли, а очереди в сельмаге сейчас нет, почти все в Дубовку пошли, там концерт в 12 будет и обещали Хиля показать. Сходи милая, что тебе со стариками воздух трясти, сходишь, позавтракаем, да и поспи до обеда. Устала, небось, от экзаменов... На, говорю! Свои деньги успеешь потратить, а здесь я дома, а ты в гостях.
Ленка с пониманием и радостью позволила от себя избавиться и пошла куда было сказано, в центр деревни, в продмаг (в Черной было целых два магазина: продмаг и проммаг, чем деревенские очень гордились). И впрямь не было очереди возле продмага, только у самого прилавка, внутри, довольные спокойствием и прохладой судачили о своем древние бабки,да уже брал две большие, общим объемом полтора литра, бутылки 72-го портвейна молодой парнишка, сверстник или на год помладше, чем Ленка. Через пятнадцать минут Ленка отоварилась маслом, полукилограммом конфет и вышла на солнышко. Оказывается, парнишка сидел в траве неподалеку и ждал, пока она выйдет. Он быстро вскочил, одной рукой отряхивая обтянутые на заднице красные клеши, а другой аккуратно держа на весу авоську с грузом:
- Привет городу от села! Как вас зовут, девушка? Уверен, что Оля... Аленка. Угадал?
- Нет, ошиблись. - Ленка попыталась пройти, но парень заступил дорогу.
- Жалко, значит Люся или Ира. Я на цике, - он показал пальцем на мотоцикл, - покатаемся? Заодно и грани сотрем, только так! Ты чья, к кому приехала?
- Она из-за речки, бабки Иры внучка, - ехидным голосом встряла в процесс знакомства увесистая тетя-продавщица, высунув из окна голову с прической цвета спелой перекиси водорода. Паренек сразу осекся и поблек.
- Ну и что, нормальная внучка, симпампонистая. Приходи на танцы сегодня вечером. Слышала когда-нибудь "Джулай монинг"? - Парень продолжал свои прельстительные речи, но уже так, с явным холодком, дежурно.
- Слышала, - ответила Ленка. Парень уже не загораживал дороги, и Ленка прошла мимо, снисходительной улыбкой укрывая некоторую досаду: как же легко этот сельхозпролетарий от нее отцепился... А бабушка Ира, похоже, тут известный человек.
Деревня была невелика, за пять минут Ленка дошла до дряхлого деревянного моста через речку Черную же. Буквально несколько домов поместилось по ту сторону речки, а в основном вся деревня Черная - это левый берег. Господи, хоть бы этот Петр Силыч уже ушел...
- Ну, как тебе наша деревня? Замуж еще не сосватали?
- Красиво у вас, баб Ира, спокойно так. Нет, не сосватали, один собрался было, да как сказали ему, что я ваша внучка, он так в обморок и свалился. Насилу портвейном откачали.
- В обморок? Постой, а кто это, как выглядел?
- Да я пошутила, никто никуда не падал. Длинный такой, мотоциклист в алых революционных штанах. Теть Аня, продавщица, сказала ему про вас, так он сразу и отстал от меня. А где...
- Ушел уже Петр Силыч. Ты, Лен, не брезгай, Силыч хоть и хам, а зело полезный мужчина... умнейшая голова. Не он, так я бы уже в Псков рысила, телефонограмма в сельсовет, срочно в горсобес вызывают, вплоть, ты понимаешь, до милиции! Я не поеду, пусть они подотрутся и утрутся повестками, а только Силыч заранее предупредил меня, что подобное будет. Нынче ночью я дома останусь да разберусь, кто еще с бабушкой Ириной Федоровной шутиться вздумал! У Шишки язву день сводила бы, кабы Силыч не помог... А который в красных штанах - так это Андрюха Ложкин, в клубе работает, в армию ему осенью. Пустой паренек, легкий, как сухой навоз. Весь их род Ложкиных несолидный: мужики пьющие, бабы злющие, сами злобные, да не сдобные... Ну вот и самоварчик подоспел... Слышь, Лен, я смотрю ты все зеваешь, ляг да поспи. А то на речку пойди искупайся... Тьфу на меня, дуру старую! Сегодня тебе ни купаться нельзя, ни электричество трогать; ножей, кос, топоров, даже спиц - трогать не моги. Кому-то из чертолюбов ты, девонька, крепко понадобилась. Почему - не понимаю. Порча есть, да не в тебе, а на тебе. И что в городе было самим не разобраться, сюда посылать... Э-э-э, а ты уже спишь, я смотрю...
То ли переволновалась Лена, то ли чаек был с секретом, но сквозь сон чувствовала она, как бабка Ира подхватила ее на руки легко, словно младенчика, и унесла в дом, на кровать. Проснулась Ленка под вечер, в пограничный час, когда остывшее солнце уже не в силах отгонять комаров и естественным путем поддерживать в доме свет. Одежда аккуратно сложена на табуретке, а на одежде свернулся кот Васька. На Ленке только наручные часы, трусики и бабкина ночная рубашка (лифчики она терпеть не могла), часы показывали начало десятого.
- Васенька, будь друг, слезь с платья, ладно? А почему ты серый, а не черный, тебе ведь положено быть темнее ночи?
Васька только мурлыкал довольно, подставляя под Ленкины пальцы лоб, спинку и бока, и человеческим языком заговаривать не желал. В горнице баба Ира с кем-то вела беседу и, конечно же, за самоваром. Ленка заглянула: в комнате была только бабка Ира, перед нею чашка с блюдцем, самовар, вазочки с конфетами и вареньем и зеркало. А из зеркала улыбалась живая и невредимая Шиша.
- Как спалось? - в два голоса спросили чаевницы Ленку, и, не дожидаясь ответа на первый вопрос, бабка Ира высказала догадку: - Есть хочешь небось?
- Нет, спасибо, - вежливо ответила Ленка, но если вспомнить - что она за сегодня съела? Пару тянучек да бутерброд с маслом...
- Воздухом сыта? Нет, голубушка, щи на первое да курочка на второе. И я поем за компанию, и Шишка не откажется. А щи со свеженькой капустой, да с говядинкой, да со сметанкой. А укропчик я порежу, петрушечкой присыплю... М-м-м... Разогреть - одна минута... Вот, Лен, картофь, предположим. Жили мы, ее не зная, и не тужили нисколечко: кисели, да лапша, да каши, да щи, да борщи хохляцкие, да вареники... Знать мы не знали такого слова. А потом раз отведали, да второй, вот тебе и земляные яблоки! Без картофи теперь и обед не в обед, да и праздник не в праздник. Вот как нас приучили, что сами и выращиваем и картофь, и табак... - Бабка Ира обличала иноземный овощ, но раскладывала его по тарелкам не скупясь. Ленка и не заметила, как съела первое с добавкой, второе с добавкой, молока пузатую кружищу да ситного кусок...
- Фу, не могу больше... Спасибо, баб Ира, наелась как хрюшка, теперь опять диета, худеть придется...
- Я вон всю жизнь худа, а ни в чем себе не отказываю. Ну ладно, давай посуду приберем да будем потихоньку к ночи-то готовиться. А ты погляди телевизор или погуляй возле дома, пока не стемнело. Часы мне Петр Силыч наладить обещался, да некогда ему. Я вызвала Лешку Чичигина, он мне и починил за бутылку. Сейчас наговором проверю да и заведу, по Москве точность проверю, посмотрим... Ты вот что, Лен, раз никуда не идешь, нарви в огороде веток черной смородины, собери из них метелочку длиною на мой локоть. Да перевяжи не веревочкой, а лыком, лыко я тебе дам, сама уж надрала...
Начало темнеть, стемнело. До полуночи минут двадцать осталось, звезды с неба опять в тучи попрятались, но близкого дождя не ощущалось. Так свежо и радостно пахло в бабкином саду-огороде, так буднично вычесывалась и пыхтела возле своей будки белая громадина, собака Дуська, что и не верилось Ленке в страхи предстоящей ночи. Но вскочила вдруг Дуська, гремя цепью подбежала к девушке, потерлась головой в подмышку и словно стала оттеснять ее к дому: из лесу прилетел переливчатый, пока еще осторожный, но уже набирающий жадную злобу голос, за ним еще один, и еще. "Волки", - поежилась в догадке Ленка. Дуська молчала, не выдала себя ответным лаем и скулежем, только шерсть на холке вздыбилась.

- Лена, давай-ка домой, внученька, поздно на улице стоять, разве что татей ночных и дождешься. Идем, идем, здесь Дуська посторожит... - Но не испуг услышала Ленка в скрипучем тенорке бабки Иры, деревенской ведьмы и колдуньи, Ирины Федоровны Корюхиной, а нетерпение и азарт. По ночному времени и цепь с Дуськи была скоренько снята. Волки словно издалека услышали человечьи разговоры: так поддали голосов, что не выдержала Дуська, рявкнула коротко, стала перебирать лапами, приседать, задрала было голову, чтобы удобнее отвечать, но получила метлой по хребтине и дунула к воротам, подальше от метлы и от бдительной хозяйки - молча службу нести.

...- А самый первый Ложкин на бобах гадал, плясун был, сказывали, и конокрадством промышлял, непутевый. Порчу хорошо снимал, а сам же ее и наводил. Поехал однажды на заработки в Карпаты, далеко, да и помер там на колу осиновом. У нас вся деревня толк знает в старинных свычаях. Анька из продмага, к примеру, животных понимает, что они говорят... А может, и врет, как тут проверишь, но обращаться с ними умеет...
- А откуда эта... Анна узнала про меня, что я у вас?..
Бабка Ира и Шиша из зеркала с изумлением воззрились на Ленку:
- Да видно же!..
Ленка ничего не поняла из такого объяснения, но спрашивать дальше поленилась. Она вновь подсунула опустевшую чашку под самоварный носик, успела наполнить ее кипятком и заваркой и тут часы стали бить полночь. Целая и невредимая выглянула кукушка и обычным голосом стала отсчитывать: два ку-ку, пять, шесть, восемь... Бабка Ирина разрешила ей смотреть и в зеркало, и без него, вокруг. И кукушка, и ее отражение глаза не засвечивали зловещей краснотой, голосом не чудили - что значит при хозяйке! Десять ку-ку, одиннадцать, двенадцать.
Т-тринадцать...
- ...и француз, и фриц нас стороной обошли, даже партейные ни разу... Что такое?
- Пятнадцать, баб Ира... - Ведьма и зеркальница смолкли и повернулись смотреть - каждая в свою сторону: кукушка накуковала 19 раз и смолкла, но обратно в домик не убралась, так и осталась торчать на приступочке с открытым клювом.
- Ну-ка, Васятка, сорви эту куклу, - велела бабка Ира.
Кот метнулся к комоду, и с него уже взвился свечой, когтистой лапой ударил механическую птицу. Кукушка надломилась, изнутри вылетела длинная металлическая лента-пружина, и кот Васька запутался в ней лапой и повис. В истошном мяве Васьки было столько ужаса, что бабка Ира очутилась возле часов едва ли не быстрее своего любимца. Одной рукой она подцепила его под задние лапы, чтобы снять нагрузку, другой ухватилась за ленту-пружину. Из-под кукушки с дзеньканьем выскочили еще две пружины, норовя захватить в плен бабкину десницу. Ленка успела кинуть взгляд в зеркало - Шиша не стала подражать хозяйке, а сидела, оборотясь спиной к зеркалу, и загораживала вид. Ленка перекинула взгляд: у бабки Иры вместо ногтей - глазом мигнуть - оказались длинные острые когти и тоже с металлическим отливом: дзиньк, скрежет, дзиньк, скрежет, от лент одни обрубки на пол упали. Бабка выпустила из рук освобожденного кота, с маху воткнула когти в кукушкин домик и в циферблат. Оттуда сразу же повалил дым, запах которого Ленка запомнила с прошлой ночи.

- Надо было не полениться, Силыча уговорить часы вылечить. Теперь их в печку или на помойку. Восемьдесят лет служили, я и горя не знала... - Бабка быстро и остро рыскала глазами по стенам, потолку, окнам - поняла вдруг, что ягодки впереди. - Шиша, тихонько пройдись вдоль очерченного, не стерся ли где мел... Близко к меже не подходи. Очень уж прытко они запрягают... Елена, внучка, смотришь - смотри, но сиди, где сидишь. И ни звука. Васька, на руки к Ленке и смотри в оба! Ну, где вы там, гости дорогие, зажда-ались мы вас, попотчевать будем рады...
Стучали сердца - одно в груди, другое, маленькое, часто-часто билось в Ленкину ногу: котяра все еще не мог оправиться от испуга. Девушка гладила его, успокаивала, чесала за ушком и сюсюкала всякую ерунду, лишь бы забыться, отвлечься от окружающего ужаса. Ведьма Ирина Федоровна бесшумно и не торопясь двигалась по избе, голос ее рокотал уверенно и мерно, но страх так и не отпускал Ленку, напротив, все беззастенчивее гнул, пригибал ее голову к коленям: она знала, что стоит ей поднять глаза и посмотреть вокруг, то она увидит!.. Нет! Только на Ваську, ох, какие у него серенькие ушки, а какие у него вибриссы, ах, как... Ленка машинально покосилась в зеркало-о-о-а-мам-ааа!!! Ваську, наверное, постиг кошачий обморок от Ленкиного крика: нет чтобы бежать - он заорал и изо всех кошачьих сил впился ей в ноги всеми когтями и мало сам не вплющился туда!

В зеркало с изнанки, там где жила Шиша, смотрела на Ленку... она сама... Синее лицо почти улыбалось, мешал толстый высунутый на сторону язык. Широко открытые глаза были мертвы, Ленка сразу это поняла, ей не раз доводилось видеть покойницкие глаза и читать по этому поводу специальную литературу. Зазеркальная покойница-двойняшка, словно в окошко, обозревала реальность, потом повернулась, и Ленка увидела испуганную Шишу: та заверещала и стала отступать к стене, все ближе к мелом проведенной черте, туда, куда бабка Ира не велела ей заходить. Удавленница проворно раскинула руки и пошла на Шишу. Самое страшное заключалось в том, что Ирина Федоровна продолжала осматривать потолок, стены и пол, словно не видя и не слыша происходящего.
- Что ты вопишь, как ненормальная, аж сердце зашлось. Молодая, а туд...
- Баб Ира, Шиша!!!
И словно морок соскочил со старой ведьмы: она вперилась в зеркало и зарычала; выскочили и вновь убрались под тонкие губы клыки, ведьма боком скакнула к шкафу, в один миг растворила его и сорвала с внутренней стенки большое, в половину человеческого роста, зеркало. Полетели щепки, а бабка Ира уже приставила его под прямым углом к настольному зеркалу:
- Шишка, сигай сюда!
Спиной она загораживала Ленке обзор, и девушка, не в силах побороть шокового любопытства, отклонилась, чтобы видеть происходящее. И все равно мало что можно было рассмотреть: вроде как Шиша увернулась от удавленницы и впрыгнула в другое отражение, а бабка Ира вбила когтистые руки в первое зазеркалье и зацепила ими Ленкину копию-мертвячку. И опять повалил дым и лопнуло первое зеркало, а бабка Ира завалилась назад, потеряла равновесие и со всего маху стукнулась костлявой задницей о половицы...

- О-о-хо... Больно-то!.. Лен, помоги...
Ленка вскочила и подбежала к бабке. Взмявкнул забытый ею кот Васька, спрыгнул с ее коленей и уткнулся в хозяйкин бок - тереться. Ленка ухватилась за твердую старухину руку, помогла ей встать (ох, и тяжела бабуся!) и только тогда заметила, что колготки и ноги ее все в крови и в глубоких царапинах.
- Ой, лихо мне! Ой, дура старая!. Правильно говорят: cтарость - не радость. Что это? Васька подрал поди. Постой-ка... - Ирина Федоровна наклонилась, дунула ей на колени и распрямилась, держась за поясницу и охая. Ленка глянула на ноги: кровь на порванных колготках осталась, где была, а ноги - вновь чистые, ни царапинки, ни кровинки. Ленка для верности провела рукой - точно, даже волосинок абсолютно не осталось. Вот бы...
- ...Что ты, старая, совсем нюх потеряла! Я кричу-ору, а она... Ефузица, поганка, едва ведь меня не съела! Страху-то натерпелась!
- А сама на что? - виновато огрызнулась ведьма. - Вот ведь - не слышала! Ох, и морока тут! Два вопроса на повестке дня: чего им от нас, то есть от тебя, внученька ненаглядная, надо, а во-вторых - не дано бы тебе такую чуть проявлять, ан ты вперед моего почуяла. Странно это... - Старуха вдруг встрепенулась:
- Лен, а сейчас - чуешь что, ай нет?
- А что я должна... чуять?
- Тебе было страшно нонче вечером?
- Ха, баб Ира!.. Еще бы!
- Сейчас страх меньше? Или больше? Или такой же?
Ленка озадаченно прислушалась к себе: вроде бы отпустило, разбился ужас вместе с зеркалом, а... нет, что-то ужасное осталось, и сердце ноет, и вся спина дрожит... и затылок...
- Не знаю, баб Ира, все равно страшно... Баб Ира, не отдавай меня!!! Бабушка Ира, пожалуйста-а!..
- Что голосишь! Видишь чего? Сейчас?
- Н-нет... Баб...
- Тих-хо! Я же тебя обещалась охранить, не отдам, не выдам. Шиша, Васька, Лена - ну-ка тихо все... Замерли... Ушки на макушке - до утра еще далеко...
Глаза старой ведьмы светились желтым, вновь отогнулись краешки губ над острыми клыками, сходство с тигрицей усугубляли кривые когти на руках, но теперь Ленка ясно видела, что грозная Ирина Федоровна озадачена и испугана...
- Всякое встречала, но такого наката не припомню лет этак... Лен, тебя учил кто или ты сама в себе силу нашла?
- Какую силу, баб Ира? У меня нет ничего, то есть абсолютно!
- Есть, знать сама еще не поняла. Ты беду раньше чуешь, чем я, к примеру, и раньше, чем она начинается. Ты когда на кукушку крикнула - сколько насчитала?
- Пятнадцать.
- А по моему счету - на одиннадцатом заголосила. А всего было 19. Или сколько?
- 19, баб Ира. А почему...
- Потом поболтаем. Давай, Лен, послушаем да подумаем, какая каверза нам еще предстоит...
Стремно было ждать новых ужасов. Ленка добросовестно слушала и смотрела, но с непривычки отвлеклась, стала высчитывать время до рассвета. Вдруг во дворе забухала сигнальным лаем Дуська, стукнула наружная дверь в сенях, мужской голос выругался испуганно и в комнату постучали:
- Эй, хозяева! Ира Федоровна, Лена у тебя все еще? Это я, Саша! Где у вас ручка, хрен откроешь в темноте, да еще и за жопу кусают!
- Ой, баб Ира! Чет приехал! Баб Ира!
- Какой еще Чет на ночь глядя, за тобой, что ли? - забурчала ведьма, но Ленка, счастливая уже тем, что кончились кошмары второй ночи, крикнула:
- Да толкай дверь и входи, она внутрь открывается!
Дверь открылась, и на пороге показался Сашка Чет, рот до ушей, нормальный, без седины и морщин.
- Тут черт ногу сломит: лужи, собаки, ни одного фонаря... Ой, а что тут такое... ноги запутаны, шагу не ступить...
Старуха хмуро покосилась на него:
- Заклятие для непрошенных гостей. Постой смирно чуток, сейчас распутаю...
Ирина Федоровна взяла пучок черносмородиновых веток в обе руки, направила их в сторону двери и нараспев стала выкрикивать непонятные слова... Она пела и притоптывала, словно бы плясала, но не было веселья в лице ее и голосе...
- Э-э-эээ! Так не распутывают. Ты что, ведьма старая, с глузду съехала! Остановись!!! - Чет побелел, оскалился, попытался сделать шаг, но у него ничего не вышло. Ленка в недоумении смотрела на них, и вдруг словно бы открылось в ней еще одно зрение, внутреннее: словно бы фиолетовый вихрь ударил от бабы Иры в Чета, снося его, выталкивая обратно в двери, однако Чет уперся и не поддавался вихрю. Но черты лица его странным образом деформировались: вот он уже и не Сашка Чет, а чужой, совсем уже незнакомый чел... нет, не человек! В дверях рычал и бесновался зверь на задних лапах, словно бы в цирке, обряженный в штаны и рубашку, - то ли огромный волк, то ли чудовищная крыса. Баба Ира продолжала петь и водить пучком веток, пот тонкой струйкой тек с костлявого подбородка, глаза выпучились так, что казалось - вот-вот выпадут, но руки не дрожали и наговор ее был громок, хрипл и грозен.

Ленка смотрела и видела, да она ощущала, она начинала понимать увиденное: с обеих сторон бились друг в друга две силы и очень большие: половицы под лжечетом и ведьмой покрылись инеем, пространство между преобразовалось в прозрачную линзу, которая содрогалась, словно гигантское желе, шла волнами, склоняясь то в одну, то в другую сторону. Вот линза протекла было в сторону бабки, кот Васька прыгнул к ней на спину, на плечо, прижался к бабкиному плечу - и линза остановилась. И опять поползла...

Зачем она так сделала - Ленка саму себя и не поняла, но она ухватила новое зеркало, подвинула его так, чтобы Шише было бы рядом стоять в зазеркалье. И Шиша запищала что-то одобрительное, и линза двинулась в сторону непрошенного гостя. Тому тоже, видать, приходилось несладко: сила, что его подпирала, отступала и похоже существенно рвала пришельца: лопнула морда возле пасти, черная жидкость сгустками поперла на грудь, ниже на штаны и на заиндевевший пол, который сразу же задымился, или то был пар - рассматривать было некогда. Зеркало очень быстро заледенило руки, грудь, так что Ленка и шевельнуться не могла, видимо, оно требовало слишком много энергии... Но в Ленкино сознание проник новый страх и она заплакала бы, если бы хоть что-нибудь могла, кроме как держать в онемевших руках проклятое зеркало, дышать и смотреть. И она смотрела...

На комоде стояла фарфоровая статуэтка: румяный купидон с полунатянутым луком в пухленьких ручках. Купидон ожил: медленно, украдкой он развернулся в сторону ведьмы Ирины Федоровны и стал целиться ей в спину. Ленка хотела крикнуть, но замерз крик, только тихий клекот шел изо рта, и руки свело, и шею не повернуть... Личико у купидона сохранило прежние черты, но странным образом выглядело теперь еще отвратительнее и более зловеще, чем у рычащего монстра на пороге. Купидон спустил тетиву, и Ленка услышала тишайший звук выстрела: т'к...

Дрогнула линза, заходила крупными волнами и размазалась в пространстве. Ведьма бухнулась коленями в половицы, выдавила из себя короткий стон и завалилась ничком. Чудовище у порога заревело, прыгнуло на середину комнаты. Верный кот с яростным мяуканьем вцепился ему в ногу. Ленка, откуда только силы взялись и храбрость, двумя руками подняла за бока зеркало и обрушила на врага. Эффект получился неожиданным, не по Ленкиным силенкам: чудовище кубарем отлетело почти на прежнюю позицию, на метр левее двери, и стукнулось о стенку. Зеркало разлетелось в прах, не оставив после себя ни одного осколка.

Кот, видимо, не захотел лететь вместе с врагом, он уже сидел на спине у хозяйки и шоркал лапой, словно пытаясь выковырнуть предательскую стрелу.
Тот, кто обманом назвался Четом, все же очухался от тяжелейшего удара и вновь был на ногах, но мешкал, видимо, опять попал на спутывающее заклинание.
- Не уйдешь, сквернавочка, сейчас, сейчас... - голос его был теперь гнусав, сер и высок.
Ленка беспомощно оглянулась по сторонам... Купидон замер в прежней кукольной позе, Шиши нет... Все. Он уже выпутывается... Безразличие овладело Ленкой, покорность судьбе, даже не отчаяние... Он уже идет...

И... прокричал петух...
Кот мерзко орал над самым ухом, каркали вороны на дворе, кто-то барабанил в окно... Ленка очнулась, спросонок не в силах сообразить, почему она лежит одетая и на полу. Потом пришло удивление: почему она до сих пор жива и по-прежнему в избе у бабы Иры. Голова болела, стоило пошевелиться - сразу свело шею... В комнате почти все выглядело, как и до ночного вторжения, только зеркала исчезли, да шкаф полуоткрыт, да стул из-под Ленки упал... И Ирина Федоровна ничком на полу - там и лежала, где свалила ее предательская купидонова стрелка... Кот, видя, что девушка очнулась, орать не перестал, но характер его криков стал чуть иным: теперь Васька сидел на подоконнике и явно пытался привлечь ее внимание именно туда. В окно наперебой барабанили клювами три черные вороны. Ленка заколебалась, глядя на беспомощное тело бабы Иры, но все-таки решила прислушаться к ситуации и сначала выяснить, что это за странные вороны такие... Стоило ей только шагнуть к двери, как вороны исчезли из поля зрения. Лена потянула дверь на себя и тотчас в сенях послышались женские голоса.
- Отворяй, отворяй, с рассвета топчемся... - В комнату гуськом просеменили три старушки, сплошь в черном, от нитяных чулок в черных же ботах до шерстяных платков, надвинутых по самые брови.
- Зина... Зоя... Уля... - представились они девушке.
- Лена...
- Что с Федоровной? Отрава?
- Вон тот, купидон... стрелой... Часа четыре назад это было... - Старухи дружно обернулись смотреть купидона, но подходить к нему или что-то еще активное творить со статуэткой - явно не собирались. Ленке нестерпимо захотелось в туалет, он пробормотала извинения и побежала во двор. Слева от крыльца кроваво-грязным сугробом лежало то, что осталось от бедной Дуськи. Ленка поспешно отвела глаза, но... По двору словно прогулялся торнадо средних размеров, видимо, Дуська старалась продать свою жизнь подороже, да куда было ей, если уж саму хозяйку уходили неведомые Ленке враги...
За время, что она отсутствовала, старухи успели похозяйничать: раздели догола Ирину Федоровну, уложили животом на стол, сцепились руками в кольцо вокруг стола и теперь хором пели заунывный речитативный наговор. Васька сидел в головах у хозяйки и внимательно глядел на одну из старух, Зою, как запомнила девушка.
Солнце вставало все выше, в комнате становилось душно даже с открытыми настежь окнами. Вдруг что-то блеснуло между ребрами у самого позвоночника... Ленка вгляделась повнимательнее: точно из худого, дряблого тела бабы Иры показался металлический кончик - та самая стрела. И опять Ленку без спросу подхватила внутренняя сила, она протянула пальцы поверх рукотворного кольца, большим и указательным ухватила кончик стрелы и легко вынула его из бабкиной спины. Ирина Федоровна глухо вскрикнула и закашлялась. Руки и ноги ее, до этого неподвижные, моментально ожили, зашевелились беспорядочно - ведьма все еще была без сознания.
Старухи от неожиданности свершенного расцепились, песня-речитатив прервалась на полуслове, они стояли и ошеломленно смотрели на девушку, до предела распахнув свои круглые птичьи глазенки.
- Во как - по-городскому то! Не Лена, а сорвиголова! Больно, поди?
Ленка поглядела на трофей, для этого ей пришлось согнуть руку в локте и поднять повыше - скрюченные пальцы и вся кисть онемели и ничего не чувствовали. Стрелка была узенькая, маленькая, с мизинчик. Пальцы побелели, словно обмороженные, и не слушались...
- Не трогай отраву, не трогай, она все еще на спице на этой! Жива - и то ладно! - загомонили старухи. Но Ленка и сама вдруг "увидела", что стрелу лучше не трогать лишний раз, не добавлять порчи...
- Девки, вы, что ли? На помощь прилетели, подруженьки, не забыли милые... - Ирина Федоровна очнулась и заговорила слабеньким, с присвистом, басом.
- Лен, как же ты устояла, голубушка. Да еще и меня, старуху, считай из могилы вытащила... Ну-ка, девоньки, спойте мне поддушную, чтобы на ноги мне встать... О-ох...
Девушку усадили на мягкий стул возле печки, где она и сидела со скрюченной кистью на отлете три часа, пока бабки-вороны приводили в чувство старшую свою подругу, пока баба Ира, едва встав на ноги, тут же не взялась выяснять события предыдущей ночи и составлять реестр убытков и потерь. Материальный урон был минимален: два зеркала, сломанный стул и поврежденный шкаф, не о чем говорить. А на дворе побольше наворочено, да все одно - пустяк. Но вторая ночь принесла беды куда горшие: погибла Шиша, это ее, Шиши, последним всплеском жизненной силы отбросило ночного оборотня от добычи - Ленки. Дуська также погибла - чертов оборотень зарезал. Но собака была не простой - чудовище извело на нее изрядную толику своей мощи, и если бы Ленка не поддалась на обман и сама не впустила его в комнату... Но девушка, конечно же, не виновата в смерти Шиши: ведьма крикнула ей - не приглашать, но подлая нечисть очень уж сильна оказалась - заморочила Ленкины уши, извратила сказанное...
- Вот что, девоньки, магарыч с меня и благодарность по гроб жизни, а сейчас возвращайтесь домой, у нас с внучкой забот полон рот, да вот - сил немного осталось... нет, нет... благодарствую... Сегодня третья ночь будет, что мы, войско старушечье, сами сделаем?.. Нет, не миновать Петра Силыча в подмогу звать. Не хотелось бы его заступы, а все думалось - сама управлюсь... Куда там - таких делегатов подсылают, что... Идите, одним словом, а я за вас живота не пожалею, вы меня знаете. А ты, Лен, вот что... Сходи на Болотную, дом 1, с краю, попроси Петра Силыча, мол, Ирина Федоровна зайти очень просит, прямо сейчас или когда сможет, а заодно пусть дрянь с твоей руки снимет. Я-то потерплю, да и сама уж вполовину очистила, а тебе срочно бы надо, мало ли чего... Скажи, челом бью, очень прошу зайти, не мешкая...
Ленка пошла без вопросов и пререканий, рука-коряга на весу, волосы растрепаны, в шаркающих тапочках... Не то что просить, а видеть этого Петра Силыча, наглое брюхо, свинячьи зенки, эти штанищи... Ничего не сказала Ирине Федоровне - обе натерпелись, и Шишу она, Ленка, погубила, совесть не накормишь, как говаривал мальчик Вовочка... Свою жизнь Шишиной выкупила, так что иди и не чирикай...
У Петра Силыча - не как у других: у него двор позади дома, что в нем - и не увидеть, а вход прямо с улицы Болотной.
На звяк дверного колокольца вышла женщина лет тридцати-пятидесяти, с тихим голосом и бесцветным нравом. Молча кивнула, молча впустила и провела в горницу, также молча растворилась в полутемках обширной избы.
Просторна была комната и не по-деревенски пуста: окна без занавесок - ставнями прикрыты, печной бок с заслонкой, крашеные коричневые половицы, оранжевый абажур на три лампочки, квадратный стол под простой белой скатертью, две табуретки и стул. Все. И две электрические розетки по стенам и включатель для абажура. Ленка поискала глазами образа или хотя бы радиоточку - ни фига. Она мало смыслила в деревенской жизни, но и ее неискушенному взгляду ясно было, что камера в поселковом отделении милиции для проживания гораздо уютнее, чем гостиная в доме Петра Силовича, на которого ведьма баба Ира возлагала такие надежды.

Хрястнули по сторонам оконные ставни, резко и одновременно открылись без видимого вмешательства со стороны материальных сил, затряслись половицы и зазвенели окна: похоже Петр Силыч собственной персоной готовился вступить в горницу.

И он вошел, и органично вписался в кусочек своего жилища: головой под абажур, обширный и донельзя аскетично одетый: волосы горшком, усищи вниз и здоровенные синие сатиновые трусы.
- Здравствуйте, Петр Силович, меня баб Ира прислала, просила...
- А, Ленка! Здорово, здорово, я бык, а ты корова... Шутка. Зови меня Силыч, а еще лучше - дядя Петя, а то как в милиции... Часа не поспал - будят... Хрена бы моржового я встал, да уж слышал про Федоровну, Зоя доложила... Дуська-то... Какую собаку загубили!.. Я ее щеночком, бывало, дразню - а она уже скалит пасть, ненавидит! Ух, настоящей породы...
- И Шиша умерла...
- Что ж поделать, нежить и есть нежить, до первого зеркала, как говорится. Так и то Федоровна целый век ее хранила... Цыц, паскудина!!! Мурман!!!
Ленка вздрогнула от громкого крика и от тона, каким дядя Петя проорал эти слова. Она старалась смотреть в пол, чтобы не видеть гигантское розовое брюхо барабаном, без единой складочки, мутно-желтые глаза и сальную улыбку этого старикана, смотрела и просмотрела, как возле ее ног очутилось нечто безобразное - собакообразное. Ростом от спины до пола сантиметров семьдесят пять или чуть больше, но длинное, пропорцией - словно такса, а громадная голова-булыжник больше чем наполовину состояла из оскаленной пасти - у покойной Дуськи и то меньше была. Кобель, как успела разглядеть испуганная неожиданным криком Ленка.
Пес, или кто он там, Мурман по-прежнему истекал слюной, клыков не прятал, но тут же припал на брюхо перед хозяином и обрубком хвоста продемонстрировал беспредельную вассальную верность.
- То-то, а не то наизнанку выверну и кишки выдерну... Что у тебя с рукой?

Ленка объяснила с пятого на десятое, но и дядя Петя слушал вполуха. Он вынул из деревянных пальцев злополучную стрелку, осмотрел ее близко, не глядя бросил - стрелка плавно подлетела к подоконнику и тихо легла на него. Затем он занес ладони над покореженной кистью, пошевелил пальцами, бормотнул коротко, и между ладоней его заплясало бледное пламя, бесформенное, словно скомканный лист бумаги. Дядя Петя сблизил ладони, и комок также ужался, после чего дядя Петя развел руки и словно утратил интерес к добытой субстанции. А комок, или сгусток огня или свечения, воздушным шариком опустился на половицы. Хррясть! - лязгнули суперчелюсти! Это Мурман в мгновение ока пожрал добычу, а в следующее - уже катался по полу, попеременно кашляя и жалобно воя. Когтистые лапищи терли морду, чудище то кружилось волчком, то вдруг прыгало вверх-вниз, отталкиваясь от пола одновременно всеми четырьмя лапами, и подлетало на метр с лишним - видимо, боль была нешуточная. Дядя Петя полюбовался молча с минуту и в два пинка выбил страдальца за двери.
- А будет знать, как хватать без спроса! Ничего, только на пользу пойдет, авось с этого раза поумнеет... Но зато, слышь, Ленка, тебя Мурман и его братья уже никогда не тронут, потому что ты для него - невкусная оказалась. Ну разве что я прямо прикажу. Г-ы-ы, шутка. Как рука?
Ленка растерянно опустила руку, сжала-разжала кулак, потрогала пальцами пальцы - не болит, не сводит...
- Вот спасибо... Петр... дядя Петя. Все абсолютно нормально! Спасибо.
- Хы. Спасибо в стакан не нальешь!
Ленка смутилась, не зная, что на это ответить - бутылку пообещать или денег, что еще смешнее...
- Не обращай внимания, красавица, это у меня настроение хорошее. Ну что там Федоровна, жива? Зайти, говоришь, просит? Да еще и срочно? Порчево сняла? Вражеского шпиона, кто дрянь внутрь защиты наводит, нашла?
Ленка ответила то, что знала, что, мол, ходит бодро Ирина Федоровна и даже ругается. А зовет, наверное, не из-за раны.
- И я думаю то же, она старуха самостоятельная и очень знающая. Придется идти. Вот позавтракаю, соображу кой-чего, да и приду. Хочешь чаю?
- Нет, спасибо, дядя Петя, пора мне, как там баб Ира...
- С медком липовым, с оладушками?
- Нет, я побегу, спасибо вам огромное за помощь. А... Мурман, с ним все в порядке?
- Мурман!.. Ну, как хочешь, была бы честь предложена. Мурм... Что жопой крутишь, бурдюк с говном! Проводи радетельницу свою. Матрена! На стол собери! Где полотенце? Где бумага?..

- ...Сейчас придет, только позавтракает, сказал...
Ирина Федоровна встретила ее во дворе, где она пыталась восстановить подобие прежнего порядка. Дуську похоронили в ближайшем леске, кто - Ленка не уточняла. Цепь убрали в сарай, сломанную березу распилили, клумбы, растительность на грядках, смородиновые кусты восстановлению не подлежали, но Ленка надеялась, что она покинет этот дом до наступления пахотных работ.
- Как вы, баб Ира?
- Да помаленьку. Всю гадость из себя я чисто убрала: чесночок, смородиновый отвар да правильные слова пошептала маленько, все пройдет. А вот... Дуську уж не вернуть. А уж какая собака была! Умнющая, тихая, шелк... Оборотня один на один запросто брала...
Ленка видела, как заторопилась в словах старуха, завспоминала Дуську, чтобы изгнать из разговора заминку, когда она Шишу чуть было не вспомнила при Ленке, ни в чем не повинной, да все равно виноватой...
- ...Пойдем-ка в дом, Лен, нехорошо, когда гость пришел, ан его звали, да не ждали. Он с похмелья или как?
- Говорит - не спал, перегара не чувствовала.
- Не спал? А-а-а! Верно, ведь с сегодня на завтра... Это уже удачно, Лена, у Петра мощи много будет.

... - Милости прошу, Петр Силыч, уж побеспокоили тебя не от хорошей жизни... - Ирина Федоровна рассказывала долго, с непонятными Ленке колдовскими подробностями. Дядя Петя сосредоточенно пил чай, кружку за кружкой, слушал очень внимательно, без обычных своих плоских шуточек.
- Так, говоришь, выявила "агентов"?
- Выявила. За наличником нашла свежее осиное гнездо, с мой кулак. Глянула внутренним* - батюшки мои! оттуда это их адское волхование-магия клубами так и прет!
- Спалила?
- А куда ж еще. Сосновую дощечку, на нею комиссарскую пентаграмму, сверху гнездо, да и на березовый жар. Не в доме, в банную печку я их...
- Ну, это понятно... А купидона что - жадничаешь трогать?
- Так ведь это глина с водой, что на нее серчать, а вещь вроде бы и жалко, антиквариат по теперешним временам.
- Таким антиквариатом еще сто лет сортиры подпирать. Не знаю, я бы разбил. Дуську-то как жалко! Вот я только что Ленке говорил: еще плюшевая, а уже кусаться лезет, рычит... Как теперь будешь? Опять щенка возьмешь? А то моей породы подожди, осенью опять Турмана вязать будем...
- Спасибо, Петр Силыч, я к своей породе привычная. А твои уж больно лютые. А говорят, у тебя только Мурман в дому? А где остальные?
- Гурман, Турман да Дурман - они в Конотопе, сезон охотничий, на зомбарей да на чокнутых ведьмачек ходят, друг выпросил. А Мурман - никудышный, глаза синие, вот и взял в дом. Ни злобы в нем нет, ни ума. Сбежал давеча, задрал хряка у Филатовых. Зачем? Поди спроси. Платить пришлось. Дармоеды они - что твой Васька, что мой Мурман. Одно слово - домашние. Вот Дуська - не зря жила и геройски погибла. Возьми хоть коня, быка - уважаю, у них достоинство есть. Козел - то же самое - самостоятельное животное, а эти - так, теребень холопская, захребетники.

Ленка, несогласная с этими речами, ухватила под мышки кота и пересадила к себе на колени. Васька равнодушно отнесся к моральному осуждению и приговору дяди Пети, он только что от пуза натрескался чуть подкисшей сметаны и хотел просто подремать под уютную щекотку и почесывание на руках у новой хозяйки.
- Ну, ладно, Федоровна, я в общем и целом все понял, ближе к полночи, без нескольких минут, я нагряну. - Подмигнул Ленке: - Не робей, красавица, мы такие резюме зеленкой будем мазать... Ну, еще кружечку и пойду. Ох, жарко, зря пиджак надевал...

Без четверти полночь ввалился в избу дядя Петя, вроде и не хмельной, но весь будто бы на пружинках, глазки блестят, кулаки сжимаются да разжимаются... пахнет от него лесом и тиной...
- Ленка, на-ка, подарок, дескать! Как даме от джентльмена.
- Что это? - удивилась Ленка, вертя в руках ветку полузнакомого растения, с единственной шишечкой среди узеньких, фигурной вырезки листьев...
- Папоротник. Сегодня мой счастливый день, Ивана Купала. Засекай: через десять минут цветок появится. Только пока не распустится и не отвердеет - не нюхай, откусит нос - и весь привет на сто оставшихся лет! Да и не пахнет он, а от вражеского глаза отведет, ну, как шапка-невидимка. Только шапка в сказке, а папор - здесь. Федоровна, дверь я запечатал, время есть, ставь самовар.
- Да уж только вскипел. Садись, Петр Силыч, сейчас начнется, чувствую... Лен, ты-то сама что ощущаешь?
Ленка выпрямилась на стуле, прислушалась к себе...
- Ничего не ощущаю. Сердце стучит, страшно, но не конкретно, а по памяти... Понимаете, баб Ира?..
- Ну и ладно бы. Васятка, иди-ка поближе, не ходи где попало.
- Пе... дядя Петя, а почему папоротник расцветет в полночь по местному времени, а не по поясному? Вы ведь знаете, что наше время отли...
- Ленинский декрет? Да уж знаю, помню, грамотен. Тут все дело в том, что колдовство - это только при человеке бывает, а без человека, при динозаврах, к примеру, и колдовства небось не было. А где человек, там и обычай. Сказано - в полночь папору цвесть, он и декретного времени послушается вместе с людьми. Вот как. А без человека папор так и вообще не расцветет. А будет цвет, так вглядись как следует: цветок этот - нежить. Потому и опасен: где прибыток, там и капкан. Во, во, во! Смотри как пошел... Не нюхай только...
Шишечка лопнула беззвучно, и желтое пятнышко стремительно выросло, превратилось в бутон размером с куриное яйцо. Бутон в свою очередь раскрылся в плоское блюдечко цветка о семи лепестках, лепестки даже при электрическом свете давали свой собственный блеск, очень приглушенный и чем-то неприятный. Метаморфозы продолжались не более минуты, еще минуту Ленка подождала и решилась пальцем потрогать лепестки.
- А они теперь как каменные, трогай смело, не сломаешь. Но лучше не пробовать его бить да ломать, потому что если обидится - накидает подлянок по самое некуда. Понюхай... видишь, ничем не пахнет... нет, ни в коем случае никуда не клади, только в руках, в смысле - в любой руке держи, но с рук не выпускай, сразу... заболеешь, гм... А под утро, с первым кукареку, он сам осыплется. Еще с ним клады хорошо искать, но сегодня нам не до кладов...
Мощный удар потряс дубовые двери, один, второй, зазвенели стекла и посуда в шкафу, кот вскочил на руки к бабке Ире, Ленка бросила взгляд на дядю Петю: тот поставил пустое блюдце на стол, отер рукавом потный лоб и мокрые губы и с гнусной ужимочкой пропел:
- Кто т-а-аммм?
- Посланник.
Дядя Петя вынул из кармана носовой платок, утерся как следует, согнал с лица ухмылку, откашлялся и позвал уже басом:
- Войди, товарищ посланник!
Бабка Ира с беспокойством зыркнула на дядю Петю, но промолчала. Ленка обеими руками вцепилась в цветок, глаза ее против воли смотрели на обитую дерматином входную дверь.

Тяжеленная дверь распахнулась настежь, резко, вот-вот готовая слететь с пудовых петель. Через невысокий порожек из темных сеней в комнату медленно и бесшумно вошел гость. Он выглядел как человек, высокого роста, с прямой осанкой. Тело его, от шеи до пола, было сокрыто под одеянием, которое Ленка назвала про себя хитоном. Был он лыс, худощав, темен ликом, неподвижные, без возраста, черты лица его не выражали никаких эмоций, разве что хищной тусклой зеленью светились глаза. Посланник сделал два шага и остановился, словно уткнулся в стену. Глаза его медленно осмотрели комнату, взор остановился на дяде Пете, все так же сидящем во главе стола, лицом к двери.
- Я не вижу ту, за которой пришел, но она здесь. Напрасно ты, насекомое, пытаешься помешать неизбежному. Я пришел за девушкой и уйду с ней, так повелел пославший меня.
- Смотри какая цаца! Не уловивши бела лебедя, да кушаешь! Гы-ы... - От смеха дяди Пети стол мелко затрясся, но глазки колдуна зорко следили за незнакомцем.
- Сними преграду, червь, не препятствуй воле Всемогущего, не умножай гнева Его, ибо послал меня Люцифер.
- Да хоть бы сам Мефистофель! - Дядя Петя вцепился толстыми пальцами в столешницу, захрюкал, загыгыкал жирно, затряс щеками, в полном восторге от собственной остроты.

Руки Посланника, до этого опущенные вдоль туловища, вскинулись на уровень плеч, из раскрытых ладоней полыхнули темно-багровые молнии прямо в хохочущую грудь. Дядя Петя поперхнулся, крякнул, стул под ним затрещал, захрустел, но он уже оттолкнул пузом массивный стол и встал. Посланник выпустил еще две молнии и еще... На третьем ударе дядя Петя, наконец, добрался до Посланника, в его левой ручище, толщиной с кабаний окорок, вдруг оказался кистень на цепи, и он ударил им посланника Ада безо всяких премудростей в лоб. Тот замер, словно окаменел или замерз, во всяком случае Ленка видела, что взор Посланника погас, губы и руки замерли... Но дядя Петя взмахнул правой рукой и набросил на Посланника нечто вроде черного мешка, но не из ткани, а как бы из полупрозрачной тьмы. Кистень исчез, а дядя Петя стал сноровисто пахтать ладонями воздух вокруг замершей фигуры, словно он взялся лепить невидимую снежную бабу. Фигура под его ладонями очень быстро начала уменьшаться в размерах, а дядя Петя все лепил и лепил, постепенно оседая на корточки.
- Федоровна, у тебя пустая бутылка найдется?
- Да как не быть! Тебе какую? Сабониса? Или помене? Петр Силыч, какую тебе?..
- Да, все равно, лучше бы на винте.
- Чекушка экспортная есть с крышкой, но выпита. Нужна тебе?
- Вот ее-то мне и давай... Во-о-от... Я его в джинна переделаю... - дядя Петя довольно засопел, умяв, наконец, большим пальцем какую-то замазку, либо сургуч вокруг бутылочного горлышка. - С-с-с, горячо... Вот будет кому-то сюрприз-нежданчик лет через тысячу!.. Гы-ы... Осенью на Чудское поеду, да там и оставлю... Смотри, смотри, очнулся... Еще и шевелится, тварь... - Дядя Петя сунул чекушку в карман своих необъятных джинсов, вернулся к столу, поменял стул и опять сел.
- Давай-ка, Федоровна, быстренько еще по кружечке, а то, чую, опять гости пожалуют... О-о! На дворе - ого - целый сабантуй идет, хорошо, что я Мурмана не взял, извели бы напрочь. Тут не до чаю... Да чего они, Лена Батьковна, к тебе прицепились, адовые-то? Чудеса!..

Дядя Петя ткнул пальцами - и входные двери мгновенно захлопнулись. Пробормотал - и поверх дверей легла синеватая пелена, слоем в ладонь. Садиться он уже не пожелал: встал посреди комнаты, руки в боки, принялся заново осматривать стены и потолок. Все замерли - старая ведьма Ирина Федоровна, кот Васька у нее на руках, Ленка с трепещущим цветком... И вдруг стало слышно, как потрескивают, гудят оконные рамы, стекла словно сопротивляются напору извне... но только это не ветер...

Вроде бы и не было удара, но защитная пелена в клочья разлетелась по сторонам, а дверь попросту упала внутрь. Дзинькнули лампочки в люстре и свет погас, но почти в то же мгновение комната непонятно как осветилась мрачным, тускло-красным цветом. В горницу тяжко вступил новый гость. Абсолютно голый, с темно-багровой кожей, ростом он был примерно как дядя Петя, под притолоку, однако в широченных плечах его не было старческого жира, все тело чудовищно пучилось мышцами. Но его лицо... Ленка навсегда запомнила его, но ни разу ей не удалось описать его словами или рисунком... неземная печаль в изгибе рта и грубая, всепокоряющая мощь его взгляда... Словно бы он коснулся ее сердца...
- Я вижу тебя, идем со мною.

Ленка наконец поняла, что от нее хотят и кто ее зовет. Растаяли боль в груди и животный страх, отлетели заботы, она встала из-за стола, чтобы пойти навстречу предназначенному. Баба Ира неожиданно оказалась легкой, как стрекоза, и слабенькой: Ленка одним движением стряхнула ее с плеч, стол... шлепнула левой ладонью - и стол с грохотом откатился в сторону окна...
- Куда!.. Сидеть, шмакодявка! - дядя Петя обернул к ней перебитый нос, наставил в ее сторону указательный палец и прошипел: Р'КХШХОШ!
У Ленки подломились ноги и она вновь оказалась сидящей на стуле. Сила по-прежнему бушевала в ней, но она не могла воспользоваться ею, чтобы помочь тому, кто пришел освободить ее из ненавистного плена этих гнусных людишек. Как они смеют...
Ленка была полностью обездвижена, так, что не разжать пальцы и не выбросить этого дурацкого цветка; однако смотреть и видеть она могла, точнее даже - не могла не видеть, потому что и веки было не закрыть... Но, вероятно, Ленка временами теряла нить происходящего, поскольку запомнилось все фрагментами, как и в подвале на Садовой...

Изба, комната - все это словно оказалось внутри чего-то, словно бы в иной реальности, словно бы исчез остальной мир: стол, стены, окна, обстановка почти тонули в багровых сумерках, бабка Ира, все еще на четвереньках, беззвучно творит заклинания, кот испуганно забился под уцелевший стул, а в центре идет битва...

У старого колдуна слезы из глаз, носом идет черная кровь, один ус свисает пиявкой, другой залепил щеку. Он стоит на коленях, а ее спаситель никак не может высвободить десницу и нанести последний удар огненным мечом... Меч сломан, а дядя Петя на ногах... Вихрь из тел, ничего не рассмотреть... Эти двое замерли в объятьях посреди комнаты, оба, словно паутиной, покрыты всполохами молний, колдун разинул рот в душераздирающем крике... К Ленке вернулось сознание. И ужас.

Она по-прежнему понимала, что от нее хотят и кому она предназначена, но багровый посланец Ада уже не кажется ей избавителем. Баба Ира простоволосая и растрепанная стоит на коленях в углу, вроде бы жива и здорова; Васька переместился поближе к хозяйке, но не может приблизиться, и Ленка понимает почему, новым зрением видит полосу охранного заклятья, и ей смешно: в данной ситуации, при таком уровне волшбы ее заклинания только кота и остановят...

К полу животом вниз припечатан и заклинаниями пригвожден пришелец, на спине у него сидит дядя Петя и пытается завести еще выше, сломать заломленную руку багрового. Он хрипит от напряжения, но толку нет. Более того, Ленка видит и понимает недоступное даже бабе Ире: колдун напрягает все силы, все, что есть, а их в запасе осталось не так уж много, а поверженный им противник с каждой секундой впитывает новую мощь, поступающую к нему извне, из самого Ада...

Колдун, видимо, понял это. Вдруг он хрипнул неразборчиво и выставил руку: перепуганный кот с отчаянным криком влетел к нему на ладонь и дядя Петя запустил им в окно. Зазвенели разбитые стекла, и в то же мгновение в образовавшуюся брешь хлынул жужжащий поток, адские мухи - Ленка помнила их по первой ночи, но сейчас их было неизмеримо больше.
- ГАОЛШАДАШАР! ГИЛШАГАМАШ! ВЕРВЕЗУР!.. - взревел колдун - и вдруг жужжащий поток стал уплотняться, вытягиваться в змею, еще плотнее, словно бы гигантское веретено свивало из адских насекомых жгут. И вот уже черная блестящая веревка зависла над колдуном... Дядя Петя схватил веревку, взвыл от боли, но веревку не выпустил... Ленка хотела что-то сделать, помочь дяде Пете, либо спрятаться подальше от мух, но заклятие было в силе и она сидела неподвижно, не способная даже позвать на помощь, если мухи вдруг до нее доберутся.

Но мухам было не до Ленки, все они были теперь частью черной длинной веревки в руках у дяди Пети. Концы ее рассекали воздух, злобно хлестали колдуна по плечам и груди, иногда отдельные мухи вылетали из веревки, впивались дяде Пете в лицо, в руки и тут же сгорали, оставляя после себя черные пятна. Дядя Петя сумел набросить веревку на шею своему врагу, уперся коленями в позвоночник и стал затягивать петлю. Сила уже потоком хлестала в помощь адскому посланцу, тот зашевелился, преодолевая заклятья, начал вставать, дядя Петя поднатужился еще, рукава рубахи лопнули по всей длине, обнажая ходуном ходящие тыквы мускулов, видно было, как из-под ногтей у него полилось черное - кровь из лопнувших сосудов... Вдруг Ленке почудилось, что смертный оскал на лице у дяди Пети обращается в жадную ухмылку... Безмолвный до этого враг захрипел, забился беспорядочно...

Лопнула веревка, рассыпалась в черные угольки, в золу, багровый сморщился трухой и исчез. Кукареку! - прокричал далекий петух, ему откликнулись с разных сторон, и бесконечная ночь закончилась. Ленка обрела свободу, дернулась подхватить выпавший цветок, стул начал заваливаться набок, она вместе с ним... и отключилась на лету.

- Очнись, Лен, все уж позади, просыпайся, внученька...
Ленка открыла глаза.
- А, это вы, баб Ира... Встаю. Давно я?..
- Да минут двадцать. Мы проверили - все вроде в порядке. Как себя чувствуешь?
- Как новенький доллар, баб Ира. Все нормально. А где...
- Васька? Вот он, живехонький, перепугался только, живой-здоровый наш Васенька. Вставай, без тебя не обойтись. Сейчас доделаем все дела и потом поспишь, отдохнешь. Первым делом надо тебе горяченького чайку. Вон Петр Силыч уже вторую доканчивает, и я с вами попью...
Ленка встала, действительно, дядя Петя как ни в чем не бывало сидит за столом, весь красный, потный, дует в блюдце, прихрумкивает конфетой, только ладони у него перебинтованы.
- Серьезный, говорю, жених сватов засылал! Чем-то понравилась, значит. Сама - что думаешь?
- Без понятия. А что, на следующую ночь опять начнется?
- Не знаю, вот сидим с Федоровной, соображаем. Садись.
Ленка сбегала во двор, умылась, причесалась, села чаевничать за компанию, хотя хотелось ей только спать, без снов, без света, под теплым одеялом.
- А что у вас с руками, Петр Силович?
- Это? От вельзевухи волдыри. Свить-то я ее свил, да видишь - злая оказалась к чужому хозяину.
- Петр Силыч, - вступила в объяснения Ирина Федоровна, - чужую волшбу своей сделал, когда мушек-то в веревку засучил, а она ему - мстить. А почему именно такая веревка понадобилась - это другой вопрос: у этих, да и у всех, кто с волшбой знается, против сил из своего естества мунитету нет. Вот Силыч и смикитил, изобрел на месте. Но за Ваську - было дело - испугалась я очень... - При этих словах Васька взглянул на дядю Петю, выпустил все когти, зашипел и ощерился. - ...Ну а ожоги - я наговор положила, мазью помазала, сразу легче стало. Он сегодня у нас герой. Низкий ему поклон, не то бы...
- А что было бы тогда?
- Меня просто бы умертвили, тебя убили бы по ритуалу или как и в Ад, для ихних нужд, видимо, очень важных. Вот и думаем - каких?
Ленка не знала что на это сказать и спросила из вежливости:
- А вы сами, Пет... дядя Петя не можете себе руки вылечить? Колдовством?
- Мочь-то - могу, но - неуместно.
Ленка не поняла ответа и опять не решилась продолжать эту тему.
- Ну что, вторую налить?.. Ну, как знаешь. Тут Петр Силыч с просьбой к тебе, ну и я тоже прошу. Понимаю, что устала, ну уж уважь стариков, а то сегодня ухайдакались не меньше вчерашнего - ноги не держат. Объясни, Силыч.
От девушки требовалось ни много ни мало - сходить на Болотную, к дяде Пете домой, найти, где указано, секрет в сундуке, открыть, взять книгу и принести сюда. Заодно привести Мурмана, чтобы он почистил избу от остатков чужой магии: он ее жрать - великий охотник.
- А кто меня пустит, а как я с Мурманом справлюсь?
- Пустят и справишься, я их вроде как предупредил уже. Мне, чтобы разобраться что к чему, - нельзя со следа уходить, да и Федоровне как хозяйке лучше присутствовать, не отходя. Нам так в десять раз легче будет, опять же - для тебя стараемся, краля ты наша красы неописуемой. Гы-ы... Думал, хоть поцелуешь на спасибо...
- Ну иди, иди, Лен, шутит Силыч...
Ленкина душа брезгливо поежилась от этаких шуток, но спасителей положено благодарить, а не отшивать нецензурно крылатыми фразами. Она пошла и уже в конце пути, на углу Болотной и Подгорной, повстречала Андрея Ложкина. На этот раз он был в полосатой приталенной рубашке, коротких, по лодыжки, джинсах с подтяжками, в ярко-желтых носках и в ботинках "на платформах".
- Привет, Елена Прекрасная!
А в городе Ленку никто и никогда не называл прекрасной, не объяснялся в любви, не дарил цветов в будни...
- Привет.
- Что это у Федоровны за праздничный салют стоял? Говорят, у вас Синьор Помидор всю ночь Ивана Купала шабашил?
- Тебе-то что за дело?
- Да так, интересно. Мамахен трещит, что это у него белая горячка. А может, просто сдуру куролесит, он же старый. Но только на этот раз очень уж все криво получилось: у всей деревни молоко скисло, а брага в уксус перебродила. Мы на всякий пожарный свою шишимору допросили - клянется, что ни при чем. Изоляторы на столбах полопались... Сеструха двоюродная досрочно омамилась под утро. Мужики в деревне недовольны.
- Ну а что ты мне говоришь? Вот ему и скажите.
- Угу, ему скажешь, пожалуй. Ну, я поехал. Лен... ты... ему наш разговор не передавай, это между нами...
- Гуляй, не скажу.
Та же тетка открыла дверь и безмолвно проводила Ленку в небольшую комнатку на втором этаже, с окнами во двор, после чего без единого же слова ушла. Ленка из любопытства выглянула в окно, однако ничего интересного не увидела - ветки березы закрывали почти весь обзор, а всматриваться вроде бы и некогда.
- М-м-ф...
Ленка испуганно обернулась: домашний пес Мурман, дармоед и страшилище, внимательно нюхал пространство за Ленкиной спиной. Уродливая голова словно расслоилась на два уровня, обнажая клыки размером с Ленкины мизинцы - это Мурман пасть приоткрыл, чтобы слюне свободнее было капать на половицы.
- Ты что на меня рычишь? - твердо спросила Ленка. - Тебе что хозяин велел? А? Он велел меня слушаться. Сидеть! - Ленка с замиранием сердца выкрикнула единственную команду, которую она в эту минуту помнила...
Мурман заколебался, неуверенно вильнул обрубком хвоста и лег. Есть ее нельзя, даже невозможно, а слушаться... да... ее вроде бы надо сегодня слушаться...
- Ах ты мой зайчик! - Ленка, как и все зрители-любители чужой домашней живности, немедленно обнаглела. - А можно я тебя поглажу? Какие у тебя уши... кто их обрезал, бедному несчастному, мы тебя почешем... и брылышки... и спинку... Ой какой ты длинный, что за порода такая?..
Раз приказано слушаться - надо терпеть. А очень даже и интересно... И не больно ни капельки... Мурману вдруг явилось смутное, но самое любимое воспоминание: что-то очень далекое и очень хорошее, словно бы теплое большое одеяло, пахнущее мясом и молоком, гладит его со всех сторон, а он маленький и ему весело... Он и сам не заметил, как перевернулся на спину и подставил живот...
- Ой, Мурман!.. - Пес немедленно вскочил и ощетинился... ничего подозрительного нигде не было.
Ленка отлетела метра на два, однако, на диво, даже и не ушиблась.
- Фу, какой ты резкий... Я же сюда не только за тобой, но и за книгой пришла. Ну-ка сидеть... лежать, а я сундук открою... Все, книга у меня, мы ее в сумку - и пошли. Ой, а как же я тебя без поводка и ошейника поведу?
Ленка задумалась, дядя Петя ей ничего на этот счет не сказал, а спросить она забыла по неопытности и незнанию...
- Будешь идти рядом, рядом - знаешь такое слово? Молодец, ну пойдем, скажем тете "до свидания" и пойдем...
Женщина проводила их до дверей, она тоже ничего не знала про ошейник.
Полдень в деревне Черной, на сонной и жаркой Подгорной почти ни души, ребенок у ворот с щенком играется, вдали бабка греется на лавочке... Мурман трусит рядом, с левой стороны. Ленка замедлит шаг - Мурман тоже, она ускорит - и пес не отстает. Прошли больше половины пути, осталось миновать кустарники - и они на месте, но у последнего дома случилось... Одной одуревшей от жары курице вздумалось полетать, и она куцым лебедем с высокого забора прыгнула поперек улицы в небо. Ленке трудно было оценить - три метра или пять отделяло ее от земли - факт тот, что было весьма высоко и что Мурман прыгнул, достал и еще в полете успел зажевать несчастную курицу больше чем наполовину. Он приземлился мягко, как кошка, на все четыре лапы. Ленка пискнуть не успела, а Мурман, хрустнув последний раз, проглотил остатки. Чмак, чмак - и несколько перьев, единственные следы преступления, были начисто слизаны с дороги счастливым охотником. Он с гордостью посмотрел на новую хозяйку, но одобрения не дождался, напротив, Ленка, пунцовая от стыда и гнева - глаза не поднять, почти вбежала в кустарник, Мурман за ней.
- Стой, кровожадная скотина. - Ленка лихорадочно искала палку потолще и покрепче, нашла. - Тебя дома не кормят!.. Тебя воровать учили!.. Тебе курица помешала!.. А если бы тебя съели, скотина несчастная, тебе бы понравилось?..
Мурман некоторое время вдумчиво принимал удары. Голос сердитый, а не больно ни чуточки... Новая хозяйка - хорошая. Мурман задрал ногу. Она действительно сердится... Она плачет, ее кто-то обидел... Хозяин-вожак тоже очень хороший, но зато новая хозяйка чешет его за ухом и живот... И она гораздо меньше хозяина-вожака и когда захочет воспитывать его под пьяную руку, то и бить будет слабее... Мурман улучил момент и лизнул ей предплечье.
- Горе ты мое... Неужели тебе курицу не жалко?
"Какую курицу?" - недоумевающе смотрели на нее синие глаза зверя Мурмана...
Ленка вдруг вспомнила, что еще вчера сама ела курятину...
- Ладно, авось, не заметят, что это мы ворюги... Больше так не делай, а дяде Пете я ничего не скажу. Пойдем, узнаем в умной книге, что там нас ждет хорошего...

- ... и понимаешь, Федоровна, когда я этого-то гаврика вельзевухой душил, ни боли, ни отравы - ничего не ощущал, а как почуял, что у него основная жила надорвалась, что вот-вот он на ноль осыплется, веришь ли, такая сладость у меня по мудям распространилась, что ну едва-едва в трусы, как отрок полузрелый, не оскоромился... Гы-ы...
- Тьфу... да ну тебя, Петр Силыч, все у тебя дурости на уме!
- Нет, я серьезно...
- Тише ты... А-а, Леночка, внученька, присаживайся к столу, я как раз блинов напекла. А хочешь наливочки?
- Спасибо баб Ира, я же недавно завтракала.
Старая ведьма явно была под хмельком. Дядя Петя выглядел обычно, внешне, по крайней мере, ни в одном глазу.
- Время такое, - загудел дядя Петя, перехватив Ленкины взгляды, - следует стресс снимать время от времени. Сам бы выпил, да я только белое принимаю, а наливки да бормотухи не по мне. Надо будет дойти до магазина...
- Петр Силыч, да я схожу сейчас до магазина...
- Сиди, Федоровна, книгу будем читать. Веселье - после дела. Ну-ка, ну-ка, хмель да угар - под сапог да в самовар... Отрезвела? Садись рядом... Мурман! Кота не трогать, дом обыскать. Найдешь волшбу - жри, все твое. Ищи, песий сын... Нет, без пинка не понимает... - Но Мурман и без пинка все понял на слух: он мудро разгадал педагогические замыслы хозяина и скорехонько потрусил во двор выполнять приказы отдельно от командного состава.
- Ох, только веселье на зубок взяла, ан опять трезвость - норма жизни... Посиди, внученька, раз есть не хочешь, а мы с Силычем поищем совета у древних...
Дядя Петя уже снял замок с серебряного оклада, открыл обложку и послюнявил указательный палец...
Под мерный стариковский бубнеж Ленка клюнула носом раз, да другой, да и задремала... Очнулась внезапно, от наступившей тишины. Колдун и ведьма внимательно смотрели не нее.
- Ну, Федоровна... Или давай я спрошу?
- Нет я. Лен... ты девица?
- В каком смысле?.. - Ленка залилась краской.
- Ты с мужчинами зналась? По-женски? Или все еще дева?
- Нет. В смысле... у меня никого не было... ни разу...
- А... да погоди ты, Федоровна!.. А удовольствие женское знаешь? Оргазм называется? Не рассусоливай: да или нет? Это важно и очень важно. Ну?
- Н-нет, наверное, не помню...
- Вот цирк! Не помнит она! А говорят, городские кручены-порчены... Так и запишем - не было. Теперь понятно... Федоровна, ровно я тебя не отрезвил? Что ты все с речами лезешь, когда тебя не просят. Помолчи! Та-ак, ж...й о косяк... Короче говоря, все один к одному сложилось, как бирюльки в ряд. Кровь твоя, Ленка, древнейшей порчей отмечена, праземной, потому что ты родилась там, где атомные бонбы рвали-испытывали. Это первое. Второе - ты по возрасту подходишь - Сатане Антихриста рожать. Третье - непорочная дева. У придурка рогатого, видишь ли, не получится без этого. Тебя еще в городе пасли и чуть было не выпасли. Это четвертое - что ты их сатанинское причастие приняла. Сашка городской тебя спас тогда, змею Аленку в трофей захватил, да, а сам теперь по отсрочке живет, пока ты жива, заплатил, так сказать. Вот им бы тебя сейчас омертвить и замуж за Сатану, а там и семя его - Антихрист у мертвой девы, у тебя то есть, народился бы. И станет на земле томно.
- А Бог?
- Что бог?
- Он против Сатаны и Антихриста ничего сделать не может?
- Я тебе что - ученый? Знаю только, что Ад есть, Сатана есть, а райских кущ заповедных, ангелов и бородатого не видел, не слышал, не чувствовал. Нечисть - есть. Чисть - не знаю.
- А... вы сами, вы, Ирина Федоровна...
- Тоже нечисть, если так, ну - от людей смотреть. Да хрен его разберет, кто там и что. Главное, Лена Батьковна, что пока ты жива, они от тебя не отстанут. Ты Сатане нужна, а силы у него... - дядя Петя покрутил нечесаной головой.
- И что теперь? - Ленка машинально поглаживала вернувшегося с рейда Мурмана, известия настолько оглушили ее, что спроси у нее в эту минуту таблицу умножения - собьется уже на трижды три...
- Да выход-то есть, но кто его кроме меня откроет, не убоится? А если я, то... может, тебе и Сатана краше покажется. Решай сама, пока день на дворе.
- Что я должна решать?
- Ну, гм... Федоровна, объясни.
- Тебе нужен мужик, а от него ребенок. Мужик - сегодня днем, иначе ночью им станет этот... тот... Ребенок - в свое время, как по природе положено. Вот и решай.
- Что я должна решить?
- Непонятливая! Лен, если ты перестанешь быть девой и понесешь от человека, а не от... - то тогда ты интереса для них не представляешь теперь... Понятно?
- Понятно. Я лучше сейчас Андрюху Ложкина разыщу, пусть уж лучше он...
- Поплачь, поплачь, оно и полегчает. Как только Андрюха или кто другой узнают в чем дела суть, так зайцами поскачут кто куда. Этот храбрец навсегда под адов удар станет, а когда помрет - в полную их власть. Легко ли?
- А вы, значит, не боитесь гнева Его?
- Не боюсь.
- Значит, вы Господь Бог, дядя Петя.
- Зови как хочешь, только я не бог. Да и не черт.
- А Чета не позвать никак?
- Позвать - можно попробовать, но и он не подойдет в женихи, потому что живой он - условно, в тени твоей жизни существует. Не подойдет твой Сашка, хоть и городской.
- Мне нужно подумать, - в отчаянии сморозила Ленка.
- Думай, час-другой у тебя есть, только что толку ? Иди ко мне жить, не обижу. А хочешь - законно сочетаемся?
- Не хочу. Никак не хочу.
- Хозяин барин... Смотри, как к тебе Мурман прицепился, глаз не сводит. Видишь: тоже уговаривает остаться. Гы-ы... Тоже порченый - у порченых собак - всегда глаз синий, беспородный...
- Вы сказали - час? Вот через час я дам ответ, а пока оставьте меня в покое. Отстань, Мурман, ну, пожалуйста, отойди... - Ленка вскочила со стула и побежала в другую комнату, носом в подушку, плакать и - куда денешься - думать, думать...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Вот так все и случилось, Лешенька...
- Мам, так дядя Петя мой отец? Ну... Недаром я так его не любил всю жизнь. Гнида у меня папенька.
- Леша, никогда не суди поспешно, - мама вытерла слезы, высморкалась шумно, без стеснения, как все взрослые. - Я тоже твоего папу не обожаю, но не он бы - и тебя бы не было.
- Ну и что? Оно бы и к лучшему. Убил бы, если бы знал всю историю.
- Да? Бы-бы-бы да кабы, да... За что? За то, что меня спас? Он за мою жизнь и за твою - свою и Сашкину отдал, если хочешь знать.
- Как это?
- Он старый был колдун, чуть ли ни с ассирийских времен, и была ему судьба - заиметь сына и умереть, когда сыну срок придет взрослым стать. Он думал было и Сатану "напарить", как ты выражаешься, меня отняв, и судьбу обмануть, чтобы я вечно была на первом месяце, да только Сатана в другой стороне другую кандидатку нашел и Антихриста все равно породил. Вот он и "разморозил" меня через пять лет, чтобы противовес был Антихристу.
- Это я противовес???
- Так он считает. А условие этому - смерть родителей, то есть его и моя, а заодно и Саши Чета, поскольку его жизнь от моей зависит. Весной, как мне уже рожать предстояло, пошла я возле речки погулять. Петр куда-то в горы уезжал в те дни. А так хорошо: солнце, ни ветерка, тихо-тихо... На речке лед, а на склонах, на солнышке, уже старая трава из-под снега показалась, да и новая кое-где пробивается, грязи нет... Вдруг Мурман как зашипит, как заскрежещет зубами, меня не пускает вперед идти - сам не свой... Я глаза подняла - Чет стоит, старый, как сегодня, весь в таком длинном пальто, в ботинках с квадратными носами, какие теперь носят, а не двадцать лет назад, а рядом с ним змея, которая меня чуть по ритуалу не съела в подвале на Сенной площади... Он мне и рассказал про Антихриста, про дядю Петю - тот ведь не удосужился, велел рожать - и все... Так вот Чет - из городской нечисти, меня спас, укусил и выпил часть моей судьбы, змею в качестве трофея захватил, она всегда при нем, Аленкой звать, но спас по условию - жить ему относительно старым и столько, пока истинный возраст внешнему соответствовать не начнет. И причем столько, сколько и я, не дольше. Так что мы с Сашей всегда знали, сколько нам примерно осталось, плюс-минус пару лет. Были бы поумнее, так могли бы и о моде на одежду догадаться, а теперь уж поздно.
- А что за змея?
- Я к ней и подвожу. Волшебная. Время от времени появляются они в городах, говорят, их Эринии роняют, но точно никто не ведает, может, просто легенды... И некоторые, но чрезвычайно редко, раз в сто лет, выживают и вырастают. Питаются чем придется, но обязательно еще и муками людскими и злобой. Если живут при обыкновенном человеке, то постепенно его подчиняют, а потом, когда вырастут и в колдовскую силу войдут, определяются кто куда. Эта, Аленка, сначала к адским попала, а потом Чет ее своей сделал. Глупа, по сравнению с ней наш Мурман - Архимед, но исполнительна, преданна и очень сильна. Кроме того она теплокровна, живет долго и хорошо мысли слышит. Ее даже Мурман чуть-чуть побаивается... Ну ладно, слушай дальше. Вот Чет подошел ко мне, велел Аленке меня, с тобой внутри, обследовать и запомнить навсегда, для наследства... Ох! Мурмана мы вдвоем едва спеленали заклятьями, так он выл и рвался меня спасать... Как только ты родился, то я решила сама себе хозяйкой жить и осенью вернулась в город. А поскольку я уже не просто так, а ТВОЯ мама была, мне не стали препятствовать. С пропиской и "академкой" городские все мне уладили. Теперь тебе пора пришла, съездишь в Черную, вернешься - Аленка твоя будет. Не беспокойся, она может быть любого размера, в диапазоне от пяти сантиметров до двадцати метров... вроде бы перестала расти, так что легко спрячется на тебе и не объест в голодный год...
- А ты?
- Умрем. Я, Чет, дядя Петя. Останется Ирина Федоровна, она на самом деле тебе хоть и не родная прабабка, чтоб ты знал, а любит тебя очень. Останется тебе Мурман и Аленка, в память о нас. Останутся у тебя способности колдовские, поскольку генотип у тебя чрезвычайно благоприятный для этих дел, развить их - вопрос времени.
- Мама, вы же все такие крутые, как тебя послушаешь, неужели нельзя иначе, чтобы вам никому не умирать?
- Не знаю, не пробовали, но опыт мне подсказывает, что на этот раз лучше с судьбой не спорить.
Замолчали надолго. Леха кусал непослушные губы, старался быть спокойным и сильным.
- Мам... Вдумайся, плиз, в простенький такой вопрос: кому лучше???
- Тебе, любимый и единственный сын мой. Спорить не надо, ни с судьбой, ни со мной. Я сейчас буду плакать, горько, долго, нудно... Избавь себя от этого зрелища и езжай. Один раз мы с тобой еще увидимся. Я буду ждать.
- Клянешься?
- Клянусь, Лешенька...

Леха сидел в пустом купе, впереди полдня пути, чемодан под рукой, сидел и ошарашенно осмысливал не только непонятные перспективы будущего, но и не менее невероятные аспекты прошлого, до которого как-то мысли раньше просто не доходили...
Ему за все детство и юность в голову не пришло удивиться тому, что в деревенском быту "баб Иры" заговоры и заклятья обычная вещь, что тысячу раз виденная им шкура волколака на полу в бабкиной спальне заметно отличалась от волчьей шкуры, что Васька понимает человеческие слова лучше, чем это положено фауне. А дядя Петя с его чудачествами и заходами? Все в деревне недолюбливали дядю Петю, но все и побаивались: на руку он был тяжел, а во хмелю буен. Одного только Леху он ни разу и пальцем не тронул и был очень к нему терпим и внимателен. Нет, Леху это не удивляло, он приписывал это обычной и естественной потребности человечества любить его, Леху Гришина... А его нянька и первая игрушка - Мурман, который уже лет двадцать пять, а может, и дольше оставался молодым и деятельным, в то время как его братья-близнецы состарились и умерли (Турман погиб в восемьдесят втором). Дядя Петя обмолвился раз, что, мол, Мурман - домашний, как Васька у Федоровны, а потому пусть тоже долго живет, для Лехи, когда тот вырастет, но и эти речи Леха воспринимал буднично, как прогноз погоды ... И вся деревня, если вспомнить, зналась с нечистой силой, а вернее - так не сама ли ею была?.. Вспомнил, как Ирка Гаврилова, ровесница с Болотной улицы, ладонью поджигала хворост, а Игорек Супрунов командовал муравьями, целые представления разыгрывал... Вспомнил... вспомнил... Как много невероятного, оказывается, можно было вспомнить...
- Ой, елки-метелки, насколько может дурным хомосапый, почти девятнадцатилетний мужчина в расцвете сил и до этого!.. Или это они его заколдовали во главе с мамочкой, чтобы он ничему не удивлялся?.. Нет, Леха понимал, чувствовал, что дело тут не в околдованности, а в его собственной лопоухости... Ну, лопух не лопух, а никогда и никому он о деревенских чудесах не рассказывал, ни разу не проговорился, хотя возможности были... Пустяк, но Леха чуточку приободрился.
А теперь, стало быть, он выращен альтернативой Антихристу (?!) и едет принимать наследство дя... папы Пети (здравствуй, папочка-а! Повезло с фазером, монструм вульгариз, плиз... любимая, позволь представить: вон тот, в одних трусах и с перегаром на устах - мой папа, теперь он и твой папа...), а заодно и колдовскую вендетту. А может, он теперь сразу станет могущественным?.. Леха побормотал всякую абракадабру, пощелкал пальцами - нет, даже пиво не появилось... Он надел наушники, включил сидюк и попытался утешиться Джимми Попом. Вроде помогло...
Поезд трясло, покачивало и обстукивало, как трясет и качает их во всем не очень цивилизованном мире, и Леха Гришин задремал, на время сна позабыв о миссии, которая вроде как ждет его, о близкой, предстоящей потере мамы и новоприобретенного отца, о том, что жизнь его теперь поменяется кардинально и что жить он будет ярко и если повезет - тысячелетия, как папа, или поменьше, как мама, или как Турман, если не повезет...
Стояло лето двухтысячного года от рождества Иисуса Христа, среднего сына Божия.


Июнь двухтысячного года высыпал на город целую охапку безоблачных ночей, одна другой белее, и однажды, возвращаясь утром домой, Денис, впервые за восемнадцать прожитых лет, понял, что счастье - реальность, как эти мосты и набережные, как эти озабоченные менты на Петропавловке... Счастье реально, и он вот-вот его повстречает, и возьмет себе, не в эту ночь, так в следующую... О, Питер, о, радость...
"В Ленинграде - слепое пятно, там будем жить". Эти странные слова отец произнес вполголоса, когда они сидели перед телевизором, все втроем. Денису было в ту пору лет девять, он залег к матери на колени, да так и заснул. Потом вдруг проснулся, сам не зная отчего, заерзал горячим затылком, устраиваясь поудобнее...
- Мама, опять ты куришь табак! Перестань, это вредно для легких и для организма.
- Да, да, сынок, я сейчас... - Мать тяжело потянулась к пепельнице на журнальном столике, загасила окурок.
- Папа, а что значит - слепое пятно?
- Ну, эта, это... - отец собрал в гармошку кожу на нешироком лбу, грозно закашлялся... Мать поспешила вмешаться:
- У тебя редкая форма аллергии, Денис, поэтому мы решили переехать туда, где аллергия не будет тебе досаждать.
- В Ленинград, да?
- Да, в Ленинград. Теперь уже Санкт-Петербург, у него опять старое название, как до революции. Там влажный климат, меньше ультрафиолета, тебе пойдет на пользу. Как твоя голова, не болит?
Головные боли прекратились у Дениса давно, еще в первом классе, от них остались только воспоминания, с каждым месяцем все более смутные, бледные... Но родители волновались по этому поводу без устали.
- Ура! Мы будем жить в Питере! В городе трех революций! До пупа затоваренный!.. А белые ночи там каждый год?
- Каждый год. - Мать слабо улыбнулась, распрямила средний и указательный пальцы, клейменые сигаретной желтизной, потянулась за новой сигаретой.
- Я кому сказал - курить вредно! Папа, скажи маме, чтобы не курила!
- Оль, правда, не курила бы ты. Опять заболит голова у Диньки, а мы отвечай.
- Она у него не от того болит, - криво усмехнулась мама Дениса.
Тонкие пальцы жадно и бесплодно потрепыхались и неслышно упали Дениске на правое плечо.
- Денис, идем в кроватку, тебе пора спать. Вставай сам, ты уже взрослый самостоятельный мужчина.
- Нет, я хочу, чтобы ты отнесла меня на руках.
- Но ты уже большой, мне тяжело тебя носить...
- Пусть тогда папа несет!
- Хорошо, хорошо. Гарик, отнеси его в ванную, присмотри, чтобы он все сделал, умылся, зубы почистил, а потом в кроватку.
- Но ты посидишь возле меня. А то мне страшно. - Денис знал, что последний аргумент подействует безотказно: мать будет сидеть возле него час, два, хоть до утра - сколько понадобится, пока он не уснет. А отец будет слоняться в соседней комнате, как медведь в зоопарке, гоняя из угла в угол квадратную тень, иногда останавливаться возле двери, вслушиваясь, что там в спальне, не уснул ли Дениска? И даже Мор, говорящий домашний ворон, не полезет на ночь в клетку на насест, но так и будет молча сидеть на шкафу, поглядывая то на окно, то на Дениску. Его круглые глазки похожи в темноте на два тусклых багровых светляка, Дениске нравится смотреть на них, он вглядывается, чтобы рассмотреть получше, потом веки его начинают слипаться и он засыпает...
Ворон был Денису лучшим и единственным другом, не считая, разумеется, родителей. Живых дедушек и бабушек у него не было, в детский сад его не водили, поскольку мама не работала, а в школах...
За два с лишним года, что он учился, родители трижды меняли место жительства, соответственно и школы менялись.

Всюду было одно и то же: радостные выкрики "рыжий", когда он заходил в класс, потом смех, когда объявляли его имя и отчество: Дионис Гавриилович. (Хорошо хоть фамилия была простая: Петров.) Потом его попытки познакомиться - и одиночество. Его не обижали, не чурались, над ним не смеялись, а если и смеялись - то не больше, чем над любым другим его одноклассником, но с Денисом почти никто не хотел дружить и играть. Обходили стороной, не говоря худого слова, и все. Несколько раз во дворе с ним заводили или, вернее, пытались завести дружбу мальчики и девочки его возраста, но они были чем-то неприятны Денису, и родители не разрешали ему общаться с ними. И опять они переезжали куда-то...
Мать нигде не работала, где и кем работал отец, Денис не знал и не задумывался, но деньги в доме не переводились. Всюду - в школе, на улице, по радио и телевизору - обсуждались проблемы инфляции, дороговизны, курса доллара, процентов по вкладам... Всюду, но не дома. Если что-то нужно было купить, отец выхватывал из кармана вороненый бумажник, наковыривал из него денег, внушительную стопку, и отдавал матери не считая. Но, с другой стороны, жили они без особых излишеств, как правило в трех-четырехкомнатной квартире, летом снимали дачу недалеко от города, отец ездил на отечественной машине "ГАЗ-31", но нечасто. С обеда, практически без исключений, был уже дома, так что они с Дениской возвращались почти одновременно: отец с работы, а он из школы. Потом отец шумно обедал, читал газету, спал перед телевизором, а они с мамой готовили уроки, играли в карты, разговаривали с Моркой, смотрели сериалы... Можно было просто поваляться у себя в комнате, подумать... Теперь они поедут жить в Петербург, и Денис очень этому радовался, жизнь в столице казалась ему скучноватой, а там вдруг все переменится и станет все интересно и замечательно... Денис посмотрел на кулаки, ссадины на них... уже прошли, мама убрала. В голове все четче проступала мысль... Позавчера он дрался первый раз в своей жизни - и не из-за этой ли драки они переезжают в другой город?.. И сосед - сам ли он так скоропостижно скончался?

Он возвращался из школы, которая была неподалеку, тут же на Селезневке, где они снимали четырехкомнатную квартиру в одном из корпусов дома No30.
В маленьком дворе он столкнулся вдруг с мальчиком примерно такого же возраста, такого же роста, но очень нахальным и самоуверенным.
- Ты откуда взялся, поц?
- Здесь живу, вот в этом доме, - ответил Денис, показав рукой. Он не знал, что такое "поц", может, сокращенное от слова пацан, но не видел причин игнорировать вопрос.
- А почему ходишь тут... без разрешения?
- А что, нужно разрешение? - удивился Денис. Он уже догадался, что парнишка придирается к нему, но растерялся - опыта уличных ссор у него не было.
- Рыжим - обязательно. Стоит пятерку. Будешь платить каждый день. Лично мне. Поал? Вовчику.
- Чего?
- Понял, говорю? Пять рэ в день, мне. Ук-х...
Денис сам не сообразил, как это произошло: он двумя кулаками одновременно врезал юному рэкетиру по вискам - и тот упал. В ту же секунду дом и улицу резко тряхнуло, асфальт больно стукнул его по рукам и по лбу - это сзади кто-то навесил ему по голове. Шапка ожившим зайцем упрыгала в сторону, Денис вскочил, развернулся и наугад брыкнул ногой - согнулся и упал тот, кто стоял сзади, мальчик на полголовы побольше и, видимо, постарше первого... Первый же, который представился Вовчиком, размазывал по лицу кровь из разбитого носа и орал благим матом. Денис благоразумно не стал развивать достигнутый случайно успех, схватил шапку, портфель и пошел в парадную, стараясь не ускорять шага.
- Что это с тобой? - мама тотчас же ухватила его за пальцы. - Откуда у тебя ссадины?
- Да скользко у дома, поскользнулся...
- Врет, - сообщил отец, - дрался он, сопатки поразбивал. - Денис удивился, он и не заметил, как это отец шел за ним и как без лифта дошел до восьмого этажа в одно время с ним, не отстал, не запыхался...
- Кто? - мать сжала Денису ладонь, суставы заломило...
- Мам, больно, пусти!..
- Извини, мой дорогой, сейчас все пройдет... Вот, все уже и зажило...
- Гарик, кто это был? - Мамин голос шелестел так жутко, что Денис задергался, стал ее отпихивать в грудь... Но мама этого не замечала...
- Из нашего дома. Его ровесник.
- Ты уверен?
- Ну, я проверил. Здесь живут, лет восемь. С пятого этажа...
- Кто родители?
- Ну а я знаю? Живут богато. Сам - здоровый бугай. Но простой, это точно.
- Что за несчастье, право слово... Ну почему нам нет спокойной жизни... Где...
Пойманной крысой завизжал кухонный телефон, отец поднял трубку, поглядел на экранчик АОНа.
- Да?.. А кого нужно?.. Ну и что?.. Ваш сам первый начал. Что?.. Пошел ты...
- Кто это, Гарик?
- Да его папахен. Требует тысячу долларов за побитого сына. Грозится.
- Иди, заплати ему. Дай ему две тысячи, только пусть все будет тихо. Иди и прямо сейчас отдай.
- Ты уверена?
- Иди, я сказала.
Отец крякнул, полез в пиджак, потом подошел к окну, чтобы виднее было считать. Денису не часто приходилось видеть, чтобы отец спорил с матерью, и сейчас это явно был не тот случай. Но уж когда он решал по-своему, когда распахивал яростные глазенки в две черные пуговицы - мать смирялась мгновенно, только что до земли не кланялась.
- Нет. Папа, не давай им денег.
- Сынуля, не обращай внимания, мы не обеднеем, а они пусть подав...
- Нет! Не смейте давать им деньги! Папа! Мама! Я не желаю этого...
- Но Денис, мы с папой...
- Нет!!! Папа, спрячь деньги! Мама отпусти, пусти меня...
У Дениса застучали зубы, воздух, обстановка, мать с отцом - все окрасилось вдруг розовым цветом, испуганно застучал крыльями подлетевший вплотную Мор, чуть ли не на полстены растопырился Ленька... Денис растерянно глянул в настенное зеркало в прихожей, но зеркало лопнуло вдруг и осыпалось на паркет кучкой грязного стекла...
- Хорошо, хорошо! Успокойся, сынок, папа никуда не идет... Не бери трубку, отключи телефон...
- Папа! Я не хочу, чтобы они чувствовали себя победителями. Не хочу! Я еще ему чавку начищу! За рыжего, за поца!.. Я хочу...
- Сынок, родной мой, я тебя прошу, приди в себя...
Сын! Слушай меня! - Отец рукой, словно шлагбаумом, отгородил мать, оттеснил в сторону, ухватил его за бока и поднял на уровень глаз-пуговиц. - Убить их, покалечить или что?
- Пусть живут. Но пусть запомнят... - Скулы все еще сводило, но розовая пелена отступила, пропала бесследно...
Отец разлепил толстенные губы и радостно бурлыкнул.
- Все, я пошел. Оль, поставь борщ разогреваться, я сейчас... - Он встряхнул Дениса, бережно поставил его на пол, набрал номер.
- Слышь, ты.., - оглянулся на Дениса, - чудила... Я вниз иду, аккурат к твоей тачке. Встречай.
- Ур-рра!
- Диня, ты куда?
- На балкон, мам, посмотреть хочу.
Мать, ни слова не говоря, накинула на плечи шубку, чиркнула зажигалкой, затянулась...
- Обещай, что на балконе будешь молчать и держать меня за руку?
- Ладно, ладно, только пошли быстрее!
- Шапку надень и пальто застегни.
- Не холодно, мам, тепло на улице. Ну, хорошо, ну идем же!..
С балкона хороший обзор, если смотреть далеко, а вот прямо внизу - все маленькое, а люди приплюснутые. Ворон уселся на перила, поближе к Денису, вниз лететь не пожелал. Отец вперевалку подошел к огромному джипу-катафалку, пнул его в черный блестящий бок. Машина испуганно взвыла, призывая на подмогу хозяина, и помощь не замедлила явиться: из маленького магазинчика-палатки вывалился здоровенный дядька в черной куртке, Денис знал, что это шофер, а из парадной один за другим выбежали трое, с палками, либо с битами в руках. Но отец оказался сильнее всех четверых: одной рукой он хватал поочередно за грудки нападавших, а другой - бил куда придется - в грудь или в голову, и сразу же отпускал. Ударенный падал и лежал не шевелясь, а отец уже накидывался на следующего. Родитель Вовчика успел ударить отца бейсбольной битой по голове, но бита сломалась, а отцу хоть бы что. Он только рассердился - ударил Вовчикова папу не один раз, а несколько, отбросил его на газон, потом принялся избивать ни в чем не повинную машину: высадил стекла, отломал зеркала и кенгурятник, пинками и кулаками помял дверцы и капот. Эти четверо лежат без памяти, машина умолкла, родственники Вовчикова папы вместе с Вовчиком ни гу-гу, затаились, видимо. Народу набежало - жуть, на балконы высыпали. Но милиции нет как нет. Тут отец поглядел наверх, а мама ему вполголоса:
- Хватит, увлекся, дубина! Домой иди.
И что интересно - отец вроде как услышал. И даже ответил: "Иду", Дениска готов был поклясться, что распознал отцовский голос. Отец развернулся и вперевалку пошел в парадную.
- Все, мам, пошли. Ты борщ папе хотела разогреть, нам с папой!
- Да, сынок, да, я слышу. Все уже разогрето...
- Ну что, доволен, позабавился? Напоказ - любуйтесь все! Идите мойте руки сначала, а потом обедать. Вот беда, только прижились на новом месте... Он ведь ребенок маленький, какой с него спрос, а ты, Гарик, тебе-то голова зачем дана?
- А я при чем? Не грусти, мать, все в норме будет, это... пучком. - И ворону: - Мор, теперь всегда будешь сопровождать Дениса, поодаль, но в поле зрения. Нечего на жердочке рассиживаться...
Будто бы Морка был против; да родители сами и не пускали птицу на улицу, хотя Дениска просил их об этом.

Но, как оказалось, владелец джипа, очевидный бандит по профессии, и не рядовой, если судить по поведению, а "авторитетный", всерьез обиделся на семью Петровых...
Денис с полчасика, не больше, отдохнул после обеда и взялся за уроки. С английским и рисованием ему помогала мама, остальное он выполнял самостоятельно. Мама оставила его в комнате одного, как он просил, вероятно, они с отцом ушли в спальню, потому что не спали всю предыдущую ночь. А может быть, и для того, чтобы развлекаться сексом, как делают все родители, - Денис был начитанным мальчиком и тайну деторождения постиг еще в прошлом году. Но этот аспект жизни, скучный, как и все, что связано с миром взрослых, его нимало не интересовал. Еще даже и лучше - не будут в комнату заглядывать, смотреть, как они с Моркой танцуют и хором поют...
- Кр-рови, кр-рови, Мор-рочке кр-рови!..
Во голова садовая, забыл, все забыл с этим дурацким плэйером... Мор со вчерашнего дня не кормлен! Кормление Мора с шести лет входило в исключительные права и обязанности Дениса.
- Мор-рка, Мор-рка, не кр-ричи, не кр-ричи! Сейчас, мой птенчик, иди в загон, иди кушать!..
Мор высунул лапу из клетки, ловко откинул крючок и крылатым зловеще-черным боровком спланировал в угол комнаты, где был оборудован из прозрачного пластика специальный загон, площадью один метр на два и стенки с крышкой высотой в три четверти метра. Сегодня на обед были просто белые мыши, отец принес полдюжины. Дениска вытряхнул их в загон, а сам заторопился на кухню, налить воды в Моркину кадушечку и принести из холодильника специальную травку с большим содержанием витаминов и нарезанную дольками морковку на блюдечке.
Когда он вернулся, трех мышей уже словно и не бывало, но, утолив первый голод, Мор принялся как обычно играть с несчастными тварями: заложив крылья за спину, он то степенно вышагивает по загону взад-вперед, то вдруг начнет долбить клювом - совсем рядом, но до поры промахиваясь, то наложит когтистую лапу на дрожащий комочек и вновь отпустит... Дениска, пользуясь паузой в процедуре кормления, нацепил наушники и снова принялся скакать по комнате под старинные твисты Чабби Чеккера. Но сегодняшние белые мыши - это не крысы, и не змеи, и не ласки, и не навьи - Мору быстро прискучила пресная забава, он доел оставшихся мышей и хрипло заорал во все воронье горло, чтобы Дениске было слышно сквозь наушники...
Денис дослушал песню, со вздохом щелкнул "стопом" и, как был в наушниках, пошел за тряпкой - протирать после Морки в загоне кровь и мясные ошметки. Но сегодня, после мышей - это были пустяки.
- Ну, что, Морка, теперь споем? Погоди, пернатый, я тебе сначала клювик протру, лапки протру, руки себе вымою...
Но хоровому пению в тот день времени почти не нашлось, если не считать совместного ора в течение нескольких последующих секунд...
Дениска, словно ужаленный гневом и ужасом, вскрикнул и отпрыгнул к загону, он почувствовал и сразу же увидел, как черное, невообразимо быстрое нечто влетело в форточку, ударилось в потолок и... Хриплый и пронзительный крик верного ворона, взлетевшего наперерез угрозе, стал все более протяжным, басовитым, наконец вообще остановился и повис в воздухе инфразвуковым колыханием, черный промельк превратился в медленно плывущий наискось от потолка к полу предмет, похожий на бомбу, как их рисуют дети, черную, хвостатую, с крупную крысу величиной, окруженную медленно кувыркающимися кусками потолочного покрытия. Великая ярость ворочалась внутри этой бомбы, вот-вот уже готовая освободиться, вдохнуть полной грудью и выдохнуть в окружающее пространство бурю и смерть.
"Нет!" - закричало Денискино сердце, "нет" - взорвался в рыжей голове всепоглощающий гнев, взорвался, липким багровым жалом выскочил навстречу черному гостю, напичканному пиротехнической смертью, захлестнул в кокон, постиг и унял ее, накрепко зажал в тесных металлических границах...
Те, внизу, сделав выстрел из гранатомета, подождали три... пять... десять секунд... Взрыва не было. Хорошо бы пальнуть еще раз, но естественный рабочий мандраж перешел в страх и, без остановки и объяснения, в панический ужас... Хлопнули дверцы угнанной "копейки" и киллеры покатили прочь. Беспричинный ужас не отпускал; и только их опыт, афганский, боевой, и крепкие нервы удерживали стрелку спидометра в пределах шестидесяти, пока они не вывалились на Садовое кольцо, где можно было газовать, платить за превышение и не бояться, что в тебе увидят убегающего.
Снаряд, кувыркаясь, врезался в паркет - брызнули щепки - полетел было в ковер на стене, но вновь упал: это Мор настиг его, скогтил за бока и грохнулся вместе с ним на пол, распластавшись сверху.
Денискин визг смешался с криком ворона, да так, что их совместный сигнал бедствия чуть не вышиб дверь детской комнаты наружу, хотя она и открывалась внутрь. Но сила еще большая ударила дверь и распахнула ее куда положено: отец, а за ним мать ворвались в комнату. Отец крутнулся юлой, хлопнула закрытая форточка, он прыгнул к окну, потом назад - габариты не помешали быть ему исключительно шустрым, нагнулся - в одной руке трепыхался взъерошенный ворон, в другой - тихо дрожала граната. Мать с неменьшим проворством успела за это время схватить Дениску на руки, отнести к дивану, понять, что с сыном все в порядке, расцеловать - и расплакаться.
- Сын, я ведь говорил тебе, что форточку и окна никогда нельзя открывать. - Голос отца был сердит и ровен. Дениска по опыту знал, что никакое наказание ему не грозит ни от отца, ни от матери, но все равно... не любил, когда родаки сердятся...
- Сыночка, никогда не делай так. Ты же знаешь, что это может быть опасным, столько нечисти вокруг. Папа ведь объяснял...
- Ну а мне жарко, понимаете, жарко! Батареи топят как очумелые, а на улице сегодня было десять градусов да еще солнце! А если кто и залезет - у нас Морка и Ленька на что? Морку хоть прокормить нетрудно, а Ленька уж месяц не жрал, если не больше! Пусть поохотится.
- Сын, пожалуйста. Не открывай никогда окон и форточек. Была бы форточка закрыта, эта железяка со взрывчаткой в окно бы попросту не попала. А когда она открыта, то получается прореха и она, наоборот, как воронка, - в себя опасность всасывает. Ясно тебе?
- Ясно.
- А насчет Леньки не беспокойся, он может сто лет не есть, без ущерба для здоровья. И на железо он не охотится. Тебе все понятно, сын?
- Понятно.
- Динечка, не сердись, лапуля, мы с папой очень за тебя испугались, очень! - Мать все еще шмыгала распухшим носиком, но глаза ее постепенно занимались пламенем, которого даже Денис безотчетно робел.
- Гарик!..
- Да, Оль.
- Ты обезвредил эту гадость?
- Только что. Видишь, умолкла.
- Ты знаешь, кто это сделал?
- А что тут знать-то? Этот... сосед наш организовал. Только, Оль, ты не лезь, я сам разберусь. Ты вот что: лучше прибери здесь да ремонт вызови, пока рабочее время... Не будем сами из-за пустяков светиться, тут им на час работы. Мор! Лети и найди тех, кто стрелял. Да подожди вечера. И сразу же домой. Стукнешь мне в окно, я сам тебе открою. Лети, чучело пернатое!
- Найди их, Мор! - мать всхлипнула, но нашла в себе силы улыбнуться и пригладить перья разъяренной птице. Отец подошел к окну.
- Стой! - Это Денис крикнул вслед приготовившемуся улетать ворону. Тот мгновенно сорвался с руки отца и прилетел на кровать, на колени к Дениске. - Впредь, Морка, спрашивайся сначала меня, понял? А не то - по клюву!..
- И ты, папа, и мама тоже, не смейте без меня Морке приказывать! Я не хочу!
- Кх... Это было сделано для тебя, сын, полностью в твоих интересах... Хорошо, я буду сначала спрашивать у тебя. Так?
- Ладно, папа. А я даю слово, что не буду открывать форточку без спроса. Морик, лети, дурачок, только осторожнее. И сразу к папе!
Мор вернулся ночью, когда Дениска уже спал, уцепившись за мамину руку, и мама спала, тут же, в маленьком кресле возле кровати. В виде исключения, пока не было ворона, мать разрешила присутствовать Леньке, своему любимцу. Тот неподвижной глыбой замер в углу и было непонятно - спит он или просто ждет, пока вражеская сущность проявит себя, дотронется до сигнальных нитей... Отец впустил птицу, налил ему воды в кадушечку - есть ворон явно не хотел - и отнес в Денискину комнату. Поколебался, но не стал трогать, оставил маму с сыном спать рядом, рука в руке, лишь захватил с собой испуганного Леньку, которого ворон не жаловал и всегда норовил обидеть - явно, либо исподтишка.

Утром отец вышел за газетами, оставил их матери, а сам уехал на работу.
- Мам, а что с ними? Это в Москве?
- Да, на Юго-Западе. Бандитские разборки.
- А почему у них головы такие? Подожди, не закрывай... Двойное убийство... глаза... садистская расправа... до неузнаваемости... Мам, а что такое садистская?
- Денис, это не наше дело, пусть они выясняют отношения, а нам до этого дела нет. Это бандитские войны.
- Да? А не наш ли Морочка им глаза вырвал? А? За то, что они хотели нас убить? Зуб даю, что это Морка их так!
- Какой зуб? Динечка, прекрати молоть всякую чушь! Дай... дай... где зажигалка?.. А сигареты... Какой еще зуб? Больше не смей говорить подобную чушь! Дай сюда газету!
- Морка, Морка! Иди сюда, бандит? Что ты делал сегодня ночью, признавайся!
- Кр-рови! Мор-р! Кр-рови!
- Во, мам, видишь, Морка во всем сознался! Он р-раскололся!
- Он просто есть хочет. Вот лучше бы его покормил...
- Ничего он не хочет, вон потр-рогай, какое пузо!
- Не буду я его трогать!.. Ты уроки сделал? Иди помой руки.
- В воскр-ресенье сделаю. Мам...
- Ничего не хочу знать!.. Дай мне спокойно покурить... Отсядь, не дыши дымом... А еще лучше посиди пока в своей комнате.
- Так у вас все равно вся спальня прокурена. Мам, а мам?..
- Что?
- А можно я спрошу?
- О чем?
- Обо мне.
- О тебе? А что именно о тебе?
- А-а, ты сначала докури, а потом я спрошу.
- Ну хорошо, тогда погоди минутку. Мор!.. Я тебе клюну сейчас, чучело бандитское, я тебе так клюну!.. Динечка, унеси Мора к себе, видишь Ленька испугался... Ах ты старичок мой, старичок... Напугал тебя злой Морище... уноси, уноси... я через пять минут приду...
- ... Мам, а Морке сколько лет?
- Не знаю, лет триста-пятьсот, это у папы нужно спросить.
- А Леньке?
- Леньке? Папа говорит, что три тысячи лет, как минимум, а может, и больше.
- А тебе?
- Мне двадцать восемь. Тебе девять. Ты это хотел спросить?
- Нет.
- А что? Сколько папе лет?
- Нет, точнее да... но потом. Я знаю, что ему очень много. Мам... А вот эти люди хотели нас... меня убить?
- Все уже позади, сынуля, успокойся, мой дорогой... Никто уже...
- Я знаю, что никто уже. Мам, а вот если бы меня убили - ты бы огорчилась?
- Что?.. за... Гос... как тебе в голову такое...
- Ну скажи... Тебе было бы плохо? Скажи по-честному?..

Никогда Денис не сможет забыть то утро, те минуты: мать вздрогнула, и без того всегда бледная, цветом щек и лба стала похожа на свечной парафин, глаза ее распахнулись настежь, зрачки залили всю радужную оболочку, она страдальчески замычала сквозь сомкнутые губы, замотала кудрявой головой и вдруг замерла, глядя сквозь сына:
- Мне теперь всегда плохо. Вот уже девять лет... И что бы ни случилось, хоть так, хоть эдак, мне будет плохо. Всегда. И никак иначе. Проклята, проклята, проклята. - Мамин свистящий шепот испугал Дениску, он не вдумывался в смысл всех слов, он только понял: ему девять лет и маме плохо девять лет.
- Мам, ты меня не любишь?..
Мать осеклась... внезапно прижала сына к себе, слезы потоком хлынули на Денискину макушку, она завыла в голос; Дениска крепился несколько секунд, но тоже - сначала захлюпал носом в маминых объятьях, а потом и сам уцепился за шею и в полную силу присоединился к маминым рыданиям.
Из соседней комнаты примчался, шурша обоями, Ленька, пристроился, приткнулся к ним сбоку, опасливо блестя на ворона фасеточными глазами, но Мор, против обыкновения, даже не пошевелился - так и сидел, нахохленный и надменный, у себя на насесте да сердито смотрел в единственное незашторенное окно, где в вязком сером мартовском дне бултыхался небольшой лоскут веселого синего неба.

Петербург, совсем не такой волшебный, как на открытках, показался Денису мокрым, серым, запущенным... И бедным, в сравнении с Москвой... И сонным, в сравнении с ней же... Но через несколько месяцев разочарование нищетой и неуютом постепенно сошло на нет, забылось, а еще через пару лет не было у Санкт-Петербурга более горячего патриота, чем Диня Петров, учащийся физико-математической гимназии No 30, что на Васильевском острове. А жили они в самом центре, в старинной петербургской квартире с окнами прямо на Марсово поле. По слухам, в том же доме жил Алексей Герман, но Петровы ни разу его не видели.
Мать по-прежнему нигде не работала, но уже не сидела дома затворницей, как было, пока Денис был маленький, а отлучалась надолго - в магазины, в музеи. Но в темное время суток за пределы квартиры она выходила только в исключительных случаях и только в сопровождении своего брата, дяди Славы, который приехал в Питер откуда-то из провинции и жил холостяком в соседней квартире. Был этот дядя Слава чрезвычайно молчалив и обликом гораздо больше походил на папу, чем на маму: кряжистый, плотный, с небольшой головой посреди необъятных плеч, но сантиметров на десять выше отца. Дениска, пока был помладше, часто ревниво думал - кто из них сильнее, дядя Слава, или отец, болея, разумеется, за отца, но никогда они не мерялись силой и не боролись. А дядя Слава вроде бы устроился работать к отцу, во всяком случае - подчинялся ему беспрекословно. И маму слушался...
Одно время он, по маминому настоянию, стал всюду сопровождать Дениса, но уже учась в седьмом классе, Денис заартачился и запретил дяде Славе ходить за ним тенью, у него Морка есть. Денис помнил, как по этому поводу раздраженно шептались предки, но в конце концов все осталось так, как хотел Денис. Вообще он заметил, что с каждым годом ему становится все легче отстаивать перед родителями свою точку зрения, что все чаще родители соглашаются с ним, даже если не согласны. Но в случае с охраной в лице маминого брата даже и возражений особых не было, во всяком случае, со стороны отца. Обстановка, как понял из их разговоров Денис, была спокойная и на улице и дома, не в пример Москве. Только дважды за все эти годы в Ленькины сети попалась добыча: выжившая из ума кикимора из соседнего дома, ушедшего на капремонт, и навка, невесть как попавшая на невские берега из Приднепровья. Отец лично допросил тварей и, узнав от них, что смог, отдал обратно Леньке.
Когда ему исполнилось тринадцать, отец, прерываемый мамиными репликами, объяснил ему, что он, Денис, - особенный чел, уникальный, и его ждет очень важная миссия, которая перестанет быть для него секретом, как только он достигнет совершеннолетия, станет взрослым. (На вопрос когда - отец замялся и сообщил, что в районе восемнадцати лет, чуть раньше или чуть позже, на рубеже тысячелетий.) Но в мире существуют очень нехорошие силы, нечисть, колдуны, которые не хотят, чтобы порядок на земле менялся в лучшую сторону, поэтому они ищут того, в чьих силах будет этот порядок изменить. То есть ищут его, Диониса, пока он не стал еще взрослым и пока еще есть возможность затормозить неизбежный ход истории. Нет, их силы не меньшие, а гораздо большие, чем у этой поганой нечисти, но слишком многое сосредоточилось именно на нем, Денисе... и тот... о котором Денису предстоит узнать (и возрадоваться великой радостью), сам непосредственно не может прийти на помощь, но действует через своих представителей... В общем, придет пора, и Денис все узнает... Денис тогда пожал плечами, но любопытствовать дальше не стал: он уже научился не доверять причудам взрослых. Главное, что он мог гулять где ему заблагорассудится и сколько угодно, заниматься тем, что ему нравилось, в общем, жить, не ведая забот важнее школьной учебы. Всюду в поле зрения за ним следовал ворон Мор, но против его присутствия Денис как раз и не возражал. Однажды под вечер, на Шуваловских озерах, где Денис любил позагорать и поглазеть на девочек топлесс, на пустынном берегу он наткнулся вдруг на человека с собакой. Хозяин был нехорошо пьян, а собака - накачанный мышцами и злобой питбуль, кобель, без поводка и намордника - бежала впереди и явно искала объект, на котором можно было сорвать злобу из-за поведения дурака-хозяина. Питбуль бросился на Дениса, но тому даже и не понадобилось ничего делать, чтобы нейтрализовать пса: Мор двумя ударами клюва убил его, пробил череп и успел сожрать почти весь мозг, прежде чем пьяный хозяин врубился, что собаки у него больше нет... Денис, дабы не светиться, тогда "сделал ноги" с Моркой на руках и тем самым спас от него собачьего хозяина, однако пришлось все рассказать родителям, и отец с дядей Славой полдня рыскали потом, чуть ли не носами роя прибрежный песок, чтобы убедиться в случайном характере происшедшего...

В четырнадцать лет Денис ощутил в себе нечто новое - прикольное и необычное. Он научился вызывать (или создавать, он еще сам не разобрался) специальных мух, видом как настоящие, только крупнее, но самостоятельно не живущие и ощутимо теплые...
Отец, как всегда после обеда, прикрыл лицо газетой и засвистел, забулькал. Мать покрылась вместо чадры макияжем и в сопровождении дяди Славы отбыла в город, по магазинам. Денис, убедившись, что отец спит и что сила за неделю накоплена достаточная, сосредотачивается - и рой мух, голов этак на сто пятьдесят, уже гудит перед ним довольно компактным комом... Главное, чтобы поблизости не было этих обжор - Морки и Леньки... Мухи, по команде Дениса, выстраиваются цугом и начинают с периодичностью примерно в пятнадцать секунд пролетать возле отцовской головы. Раз, два, три, четыре... Денис пыхтит от напряжения: уже в сотый раз, если не более, жужжащая лента донимает отцовский слух, а тот - знай себе похрапывает... И вдруг - отец выбрасывает руку и весь караван моментом сплющивается об его ладонь в мягкую, серую, сырую на вид котлету. Отец, не открывая глаз, но всегда точно швыряет эту котлету Леньке, который давно уже наворачивает по стенам круги в предчувствии поживы... Дальше неинтересно: отец ухмыльнется, пойдет в ванную, а ему опять копить силы, дней пять как минимум, прежде чем он сможет повторить забаву или придумать что-либо другое путное...

Все совпало в тот год: выпускной класс, шестнадцатилетие, финансовый кризис с дефолтом, первая любовь...
Естественно, что это была одноклассница, очень красивая, по мнению Дениса, блондиночка, худенькая, высокая, продвинутая. Со всеми другими девицами Денис ощущал себя легко и ровно, а рядом с Никой - робел и нервничал, шутил деревянно, краснел чаще обычного. Его любовь звали по паспорту Вероника, но она требовала, чтобы сверстники называли ее только второй половинкой ее имени. (Дома же - напротив: замшелые родители звали ее Верой, а хуже того - Верочкой.) В девятом классе Денис специально донимал и дразнил ее Верой, в десятом - не замечал, увлекся историей и Интернетом, а в одиннадцатом, сразу же после летних каникул, в сентябре, увидел новыми глазами и влюбился по уши.
К тому времени Денис вырос до ста восьмидесяти сантиметров и, к своему великому огорчению, остановился в росте. Был он по-прежнему огненно-рыж, отчаянно конопат, но в правильных и привлекательных чертах лица его пряталось нечто, не позволяющее прикалывать его и дразнить. Может быть, жесткая линия губ, хищная даже во время смеха или улыбки, может быть, полное отсутствие страха в больших зеленых глазах... По физической кондиции он ничем примечательным среди сверстников не выделялся: худой, в перспективе - широкоплечий, чуточку сутулый, но все равно стройный... Стригся аккуратно и коротко, иногда, когда особенно допекал математик, их классный руководитель, надевал пиджак и галстук, но предпочитал свитера и модные мешковатые штаны с накладными карманами.
- Ника, слушай...
- Слушаю, Петров.
- Что ты сегодня делаешь? После уроков?
- Книжку учу. "Арифметику" Магницкого.
- Нет, ну правда?
- Истинный крест. Я ботан, у меня, если не доучусь, конкретные ломки. А что ты хотел?
- Ну... По шаверме - и в Русский музей. Давай сходим?
- Ах, вот значит, зачем ты подходил к Мухиной и Лерберг. Они отказались, и я следующая по счету и привлекательности! После Лерберг и Мухиной! Да?
Бедному Денису Мухина вовсе не казалась привлекательной и Лерберг тоже, он подходил к ним и спрашивал что-то для отвода глаз и после такой трактовки смешался и окончательно покраснел.
- Ну что ты молчишь? И видел ли ты новые ценники на шаверме? У меня лично дефолт в бюджете.
Денис почуял близкое согласие и воспрянул духом.
- Нет проблем на сегодня, сударыня, мой кошелек полон. Пойдем?
- Надо сообразить... Мама просила меня не задерживаться, потому что к зиме мы с ней собирались связать миленький чудненький коврик...
- Какой коврик, до зимы далеко, сто раз успеешь. Так идем?
- Идем. Только, чур, я буду есть шаверму без лука! Договорились?
- Ладно. Значит, мотаем физру и уходим, - предложил Денис, развивая успех. Он снова почувствовал себя решительным и сильным.
- Аск... Только, чур, ты тоже будешь есть шаверму без лука! На всякий случай.
- А.., - заикнулся было Денис, потом вдруг сообразил, потом вдруг спохватился, что его мыслительная деятельность проходит на глазах хихикающей Ники, и снова покраснел, медленно и густо...
Времени было полно, и они двинулись пешком, сначала по Среднему проспекту, потом сквозь парк возле ДК Кирова, на Большой проспект, потом через несколько линий на набережную, через мост Лейтенанта Шмидта... В начале пути Денис собрал всю свою силу и мысленно (научился за последний год) стал сигналить Мору, чтобы тот не мелькал перед глазами. Ворон, похоже, услышал и перемещался сзади или по крышам.
- Как всякая уважающая себя феминистка, я просто обязана записать эту шаверму к себе в долговую книгу...
- Да брось ты на фиг! Какая ерунда! Лучше ты меня когда-нибудь угостишь, раз феминистка...
- ...Но, честно говоря, все стало так хреново. Мама уже работу потеряла, отца вот-вот сократят... А твои где работают?
- Мама не работает, а отец... не знаю. Он говорил, да я забыл название их конторы. Что-то связанное с нефтегазовыми комплексами.
- Нефть - это круто. Ты куда после окончания школы?
- В универ, куда еще?
- В какой именно, сейчас полно универов?
- В старейший, который ЛГУ. На матмех.
- Фи. А я в Политех...
Денису мгновенно захотелось перерешить и также поступать в Политех, чтобы учиться вместе с Никой...
Ника замечательно рисовала, вдобавок она с первого класса занималась живописью и кое-что, как она выразилась, в красках понимала. Поэтому ходить с ней по музею было очень интересно, она показывала и объясняла Денису такие вещи, о которых он сам бы даже и не задумался. Например, не было ни одной картины, из тех, что они видели, где луна была бы изображена в правильной пропорции, всюду она была в разы больше, чем должна бы...
На выходе с территории музея, возле поста, где милиция упорядочивала толпу желающих приобщиться к искусству, Денис не удержался:
- Да там одни картины! - и подкрепил свой разоблачительный выкрик соответствующей гримасой.
Народ засмеялся.
- Идиот! - кто-то крикнул ему вдогонку. Теперь уже Ника покраснела, она хотела сказать что-то суровое, но прыснула вдруг и выговор не получился.
- Пошли ко мне?
- Что за "пошли"? Кол тебе по русишу, надо говорить: пойдем. А зачем?
- Поедим.
- Надо говорить: кофейку попьем, музыку послушаем. Все-таки ты дикарь, Денис Петров. Но ты не будешь ко мне приставать с непристойностями?
- Гм. Как ответить, чтобы ты не отказалась?
- Надо пообещать: не буду.
- Не буду.
- Тогда пойдем, а ты где живешь? Твои дома?
- Недалеко отсюда, сейчас увидишь... Мать дома, отец - не знаю, может уже пришел.
- Слушай, Денис...
- Слушаю, Брусникина...
- Подожди, ты правда здесь живешь?
- Ну да. О, тачка отцова стоит, значит, он тоже дома. Пошли, пошли...
Дверь им открыла мать. Она с изумлением глядела на девушку: ни разу в жизни Денис не приводил гостей.
- Здрассте...
- Ма, познакомься, это Ника, из нашего класса. А это моя мама.
- Вероника Брусникина, будущая медалистка. Узнала. А меня зовут Ольга Васильевна.
- Здрассте...
Денис обернулся.
- А это наш папа, - опередила его мать. - Гавриил... Семарович.
Гавриил Семарович ни слова не вымолвил, только стоял, начисто перекрыв собой дверной проем в родительскую комнату, и смотрел на Нику.
- Ну, ты пока снимай куртку, туфли необязательно... А я сейчас, гляну, как там у меня..
Денис с детства был приучен соблюдать порядок в своей комнате, но ему нужно было, не вдаваясь в объяснения и подробности, впустить с улицы Морку, что он и сделал. Впустил, наказал вести себя прилично и побежал обратно в прихожую. Ника захотела было снять туфли, но выяснилось, что свободных тапок в доме нет. Денис, чтобы снять неловкость, тоже остался в ботинках и повел Нику в свою комнату...
- Мамочка родная!.. Кто это?
- Не бойся, это Мор, наш говорящий ворон. Иди сюда, Морка, иди ко мне...
Денису было приятно, что Ника прячется за ним и держит его за плечи, так бы и стоял сто лет...
- Какой огромный!.. Я знала, что вороны крупнее ворон, но чтобы настолько... Какой он страшный... Ой, он на меня смотрит...
- Да не бойся ты, Морка у нас очень хор-роший, хор-роший... Да, Морик?
- Кр-рови! Мор-рику кр-рови!
- О-ой... Денис, ну, пожалуйста... Я его боюсь!..
- Зря боишься, он очень добрый и заботливый. Морка, иди к себе. Ника скоро привыкнет и я тебя выпущу и все будет хорошо...
Мор как только глянул на рассвирепевшего юного хозяина, так сразу без дальнейших разговоров полез к себе на насест, нахохлился и даже отвернулся, чтобы уж полностью угодить Денису.
Юность всесильна: десяти минут не прошло, как Ника отошла от первых впечатлений и во все глаза впитывала новые... Окна с видом на Марсово поле, прозрачная вольера, ковры на стенах, оружие на коврах, параметры компьютера - все это было очень круто и необычно в ее понятии, и Денис, который и сам по себе ей нравился, стремительно превращался для нее в прекрасного принца. Только вот...
- Денис, а сколько твоей маме лет?
- Маме?.. Тридцать пять. А что?
- Вау! Я бы ей больше двадцати пяти никак не дала... Она у тебя... строгая, наверное? - Ника запнулась с эпитетом. Это ей, Нике, шел от Ольги Васильевны холодок под сердце, а Денису она - родная мама. - У нее очень модный стиль "вамп".
- Почему вамп? - Денис впервые задумался о том, как выглядит мать... Чудно: даже с ее манерой накладывать косметику - на двадцать пять она едва ли смотрелась, скорее на двадцать... А отчего так? Надо будет спросить...
- Ну, она такая худенькая, невысокая, но стройная, бледная, волосы в каре... А глаза какие... Глаза, губы... Классический "вамп". А она натуральная брюнетка?
- Да, всегда такая.
- Странно: мама брюнетка, папа тоже, а ты - рыжик. А папа у тебя что - новый русский?
- Да нет, с чего ты взяла?
- Ну... так... Накачанный, суровый... Фредди Крюгеру тут ловить было бы нечего...
- Это ты напрасно. Уверяю тебя, он куда умнее, чем кажется. Между прочим, знает латынь, иврит и древнегреческий.
- Извини, это я так пошутила неудачно. Да, я смотрю предки у тебя супер-пупер... А...
- Денис, - в комнату, постучалась мать. - Мы с папой отойдем на полчасика, нам нужно съездить кое-куда, ненадолго... А вы пока идите на кухню, я вам все разогрела, будьте сами себе хозяева. Ведите себя хорошо.
- Ну мам!.. - Денис сорвался с кресла, чтобы поскорее захлопнуть дверь и не дать матери сказать еще что-нибудь этакое, бестактное...
- "Ведите себя хорошо", - немедленно передразнила Ника. - А что, мама привыкла, что в компании девушек ты ведешь себя плохо?
- Да... Предки, что с них возьмешь... Она вообще не привыкла видеть меня с девушками. - Денис прислушался. - И с ребятами тоже... Свалили. Редкое счастье, между прочим, пош... пойдем есть. Мама вкусно готовит.
- А почему у вас так темно везде, электричество экономите?
- Нет, - удивился вопросу Денис. - А... всегда так было, не знаю даже и почему. Нам с мамой вроде как ультрафиолет вреден, поэтому всюду шторы, впрочем, не задумывался.
- А где у вас...
- По коридору до конца и направо. Выключатель слева у двери. Включай свет по пути, чтобы всюду было светло.
Грибной суп исходил паром, его не надо было греть, а два ломтя свинины в микроволновке должны были дойти до нужной кондиции за три с половиной минуты. Денис, как и мать, хлеба не употреблял вовсе, а отец любил дарницкий, другого в доме не было, и Денис быстро нарезал четыре куска - должно хватить с запасом. Апельсиновая фанта... а кофе потом, вместе...
- Ма-а-а!!!! - В коридоре грохнуло что-то, видимо, из фарфора. Денис выронил черпак и помчался на истошный вопль.
- Что? Что? Ника, что с тобой!.. Очнись, ну, что такое? Слышишь меня?
Ника, белая от ужаса, с трудом отвалилась от стенки, левой рукой вцепилась Денису в рубашку, а указательным пальцем правой ткнула в сторону родительской спальни, говорить она не могла, зубы стучали неровно и часто...
- Что там такое... А!.. Ф-фу-х, Ника, как ты меня напугала своим криком... - Денис рассмеялся. - Кукол боишься?
- К-кукол?.. Это... это...
- Это мягкая игрушка, выполненная в виде гигантского паука. Она неживая.
- Я... видела... она ш-шевелилась.
- Неужели? А может, это простой сквозняк? Хочешь, пойдем проверим?
- Нет!!! Она точно шевелилась! Лапы...
- Таких двухметровых пауков живых просто не бывает. Паутина из стекловолокна. Я в детстве тоже боялся... Это у мамы такие приходы. Она у нас дизайнер, сама паука построила, сама сеть, паутину связала... - Денис надежно чувствовал, что Ника, пережившая дикий испуг, не отважится подходить к Леньке поближе, а поэтому врал уверенно и нагло. Сам виноват, надо было проверить окрестности заранее, двери позакрывать, с Леньки-то какой спрос?
- Ну-ка кыш! Что прилетел, телевизор тебе здесь, что ли? Кыш в комнату! Морка, я кому сказал!..
- Ди-инь, а у Мора глаза - что, светятся в темноте или мне тоже показалось?
- Не смейся, иногда светятся, между прочим... Я же сказал: включи свет, вот и казаться не будет, а я пока осколки замету... - И заметив ее движение: - Гипс, цена тридцать два рубля сорок копеек, я по глупости купил год назад, да все никак было не выбросить... Разливай суп, тарелки в шкафу. Иди, иди...
Разбитой горгулье было лет триста, мать говорила, старинный фарфор... Плевать, и не такое в детстве бил, родаки и не вякнут, привыкшие... Денис как стоял на четвереньках, так и замер, осененный идеей: сейчас самое время будет подойти.., а она, предположим, у стола стоит.., взять двумя руками за плечи.., не бойся, мол, я же рядом..., и поцеловать в... висок, для начала... И она... Да, точно, скорее... Денис быстро-быстро ссыпал крупный мусор в ведро, мелкую пыль предательски пихнул под тумбочку, побежал, поставил ведро куда-то вбок, вымыл и вытер руки (все равно влажные... об штаны...) и спокойным шагом двинулся на кухню. Сердце гнало кровь с чудовищной скоростью, но воздуха для дыхания все равно не хватало: в свои шестнадцать лет Денис еще никогда и ни с кем наяву не целовался.
Микроволновка отключилась в положенное время, суп все еще не был налит по тарелкам, Ника стояла молча, прижав руки к груди, лицом к нему.
- Ника, не бо...
- Денис!
- Я Денис, что еще случилось?..
- Не подходи.., пожалуйста... Денис, что - это? И это?
- Пепельницы, мама у меня курит.
- А почему они из черепов? Человеческих? Или это тоже муляжи?
- Не задумывался никогда... Наверно, из настоящих. Так даже прикольнее. А одна из немецкой каски есть, там в холле... - Денис все еще не оставлял надежды поцеловать Нику, хотя бы один разок, как бы нечаянно... - Пойдем покажу?
- Не надо. - Ника вдохнула, как если бы собралась нырять, зрачки ее прыгали, не в силах ни на чем остановиться...
- А почему у вас распятие... вниз головой... Вон, над лампадой?..
- Ну я откуда знаю! Сто лет так висит. А как правильно? Я лично по церквам не хожу, ни разу не видел, а по фильмам - где вверх, где вниз, вообще я не присматривался...
- Я пойду...
- Куда ты пойдешь? А кофе? Садись, а то все остынет, я сейчас... Где половник?..
- Денис, выпусти меня немедленно. - Голос у Ники дрожал, вот-вот готовый сорваться в крик.
- Ника, что такое? Ты что?
- Не подходи, я кричать буду. Выпусти меня. Выпусти же!
Денис сосредоточился было, но обмяк: и так было видно, что девушка на грани истерики. А все этот дурацкий Ленька... и пепельницы...
- Не кричи. Иду открывать. А сумочку?
- Принеси... пожалуйста... - Денис принес сумочку, пошел впереди, открыл двери...
- Так, ключи я взял, я тебя до метро провожу...
- Не надо, Денис... Спасибо, я сама...
- Нет провожу! До метро.
Ника не стала спорить и пошла вниз. Ее, как показалось Денису, слегка пошатывало...
- Вы уже? Почему так рано? - мать только что вышла из "мерса", они столкнулись нос к носу...
- Да... - неопределенно ответил Денис. - Решили прогуляться...
- Ника. Посмотри на меня. Что-то случилось?
Нике очень, очень не хотелось поднимать взгляд на Ольгу Васильевну, но она решилась...
- Я...
- Плохой из тебя кавалер, сыночка. Отправил девушку, не накормил, не поговорил... Ника, ты где живешь?
- Там... за Автово, на Маршала Казакова...
- Нам как раз по пути. Гарик, девочка с нами поедет, мы ее довезем.
- Спасибо, не... Мать взяла девушку за руку и та покорно смолкла...
- Садись в машину, Ника, Слава, подвинься.
Ника медленно, как сомнамбула, подошла к машине и села на заднее сиденье, рядом с дядей Славой...
Денис весь еще был в обиде и недоумении: все так хорошо начиналось - и вдруг накрылось медным тазом... Досадно было сердцу и горько... Хоть бы попрощалась, хоть бы взглянула... Но нет, Ника сидела, опустив голову и плечи, а на него - ноль внимания.
- Ну, все, Динечка, поцелуй маму и домой. Поешь, покорми Мора и за уроки. Слышишь, за уроки, а не за компьютер! Иди, мой дорогой...
Хлопнула дверца, коротко взвыл мотор, и "мерс" плавно отчалил от бровки.
- Что??? - звякнула в мозгу запоздалая догадка! Головная боль пробила резко - Денис аж присел на секунду, - но действовать не мешала.
Автомобиль споткнулся, закашлялся, снова взвыл, но с места не трогался. Денис стоял на месте и ждал. Наконец мотор заглох, водительская дверца распахнулась, из нее рывками, по частям, вылез отец...
- Сын, что происходит?
- Я с вами поеду, Нику провожу.
- Нет. Справимся и без тебя. Иди домой, Денис.
Но Денис подошел к машине, рванул дверь, еще раз, блокиратор выскочил.
- Дядя Слава, Ника, подвиньтесь. - Никто не пошевелился. Денис наклонился поближе: Ника сидела с открытыми глазами, но вне сознания. Головная боль усиливалась с каждым мгновением, ее уже почти невозможно было терпеть. Надо срочно... срочно... Стекла в машине начали дребезжать, все более тонко и мелко, уже зазудели... откуда-то пахнуло дымком...
- Сыночка, успокойся! Хорошо, хорошо, садись, скорее же садись... Слава, подвинься...
- Но... - отец нерешительно оглянулся на Нику.
- Ты что, Гарик... видишь же, что с Динькой... Ему еще рано. Нельзя!..
Мать с ужасом и тревогой смотрела на сына. Холодная мамина ладошка легла на лоб - и сразу полегчало.
- Все, Гарик, закрывай, поехали, в дороге поговорим...
На этот раз машина завелась сразу и ничего ее не удерживало. Довольно долго они ехали в полном молчании.
- Ее нельзя отпускать, сын.
- Куда ее нельзя отпускать?
- Никуда. Вообще нельзя, после того как она видела Мора, Леньку, наш уклад.
- Ну и что с того? Да она никому и не скажет.
- Не скажет? Вот как? А почему, сын? С чего ты взял, что она будет молчать?
- Ну... Я ее об этом попрошу.
- Ты уже попросил ее остаться. Она послушалась?
- Так вы что - ее... убьете???
- Мать же просила тебя остаться дома.
- Мама?
- Динечка, послушай меня...
- Убери руку! Так вы что, собираетесь ее...
- Денис, успокойся! Я тебе все объясню...
- Объясняй. Ого... это где мы, на кладбище, что ли?.. Никто никуда не пойдет. Здесь объясняйте... Мор? Откуда он здесь?.. Ничего, снаружи подождет. Пусть лучше дядя Слава выйдет, а то здесь тесно...
Мамин брат, как всегда, безмолвный и исполнительный, вышел; обиженный невниманием Мор уселся на капоте. Денис остался наедине с родителями, бесчувственная Ника была не в счет.
- Динечка, ты уже большой, должен все понимать... Но еще недостаточно взрослый, чтобы исполнить то, к чему призван.
- А к чему я призван?
- Мы говорили. Ты, когда повзрослеешь, а тот день не за горами, должен будешь изменить существующий сегодня миропорядок.
- А чем этот плох?
- Всем он плох, неужели ты сам не видишь? Человечество - мелочное, лживое, подлое, двуличное. Головной мозг дан человеку не для того, чтобы одною половиной служил он распятому, а другою...
- Так я что, должен Апокалипсис учинить?
- Нечто вроде... На самом деле ты должен это никчемное человечество спасти от самоуничтожения, а во-вторых, вправить ему мозги, чтобы не раздваивалось в служении своем и в морали.
- Допустим. - Денис и раньше догадывался кое о чем, но сейчас предстояло решить более насущные проблемы, философия подождет... - А к Нике, какое это имеет отношение?
- Самое непосредственное. Слишком многое зависит от твоего благополучия, телесного и... эмоционального. Нечисть, вражеская рать, мерзость рассеяны всюду, они пропитали всю землю своею гнусью, они знают, что ты родился и ищут тебя, дабы уничтожить. Тот, кто сильнее их, тот, кто превыше всех, не может лично все исправить. Он нам доверил быть здесь, с тобою, защищать тебя, помогать тебе, пока ты не обретешь призвание... Но до той поры ты уязвим.
- Мама, это правда?
- Да, Денис.
- Значит, ты мне не отец?
- Он всегда был тебе, как отец, он любит тебя.
- А ты... мама?..
- Я твоя мать, ты мой сын, моя плоть и кровь... Сын мой, я мама твоя, я тебя родила... Динечка... О, мой дорогой!..
Денис всегда терял самообладание, когда мать начинала плакать... Вот и сейчас он почувствовал, как защипало под веками... Он не удержался, тронул ее за плечо, потянулся губами... Но... Денис стиснул зубы.
- Я не хочу, чтобы Ника умерла!
- Она... не умрет...
- Я хочу, чтобы она целой и невредимой вернулась домой и чтобы никто из вас не преследовал ее, не лишал разума и жизни!
- Боюсь, что это невозможно, сын. Слишком многое за...
- Я ТАК ХОЧУ! Я, НАДЕЖДА ПОГРЯЗШЕГО ВО ГРЕХАХ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА! ВАМ МАЛО ТОГО, ЧТО ЭТО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ БЫЛО ТАК?
- Недостаточно. Над нами воля, которая важнее твоей, и перст указующий...
- А СЛАБО ЭТОМУ ПЕРСТУ УКАЗУЮЩЕМУ ПОИСКАТЬ СЕБЕ НОВОГО МЕССИЮ??? ИЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ ПОМЕШАТЬ МНЕ РАСПОРЯДИТЬСЯ МОИМ Я???
Багровым стал окружающий мир, ворон Мор сплющился, распластался на капоте, мать в полуобмороке скорчилась на переднем сидении, зажав страдающие уши наманикюренными пальчиками, отцовские глаза в водительском зеркале выпучились до предела, ручищи вцепились в руль, костяшки пальцев побелели, но сидел он по-прежнему прямо, и только затылок его излучал упрямство и гнев.
- Я ее люблю, и она останется жить. Так будет, или не будет никак. - В наступившей тишине эти слова прозвучали так буднично и неуместно, что Денис и сам засомневался: он ли это сказал?
В мир вернулись обычные краски, желтая кленовая пурга за окном улеглась, дядя Слава выпрямился и теперь отряхивал с задницы мусор и кусочки земли, Морка отлепил грудь от капота, потряс крыльями, почистился наскоро и с беспокойством посматривал на Дениса, постукивая по стеклу: явно просился к нему на руки. Ника по-прежнему лежала безвольной куклой на заднем сидении. Юбка ее задралась почти до самого верха, обнажая бедра в темных колготках, но в данную минуту это зрелище Дениса не интересовало абсолютно. Он даже одернул юбку, но оставил лежать Нику в прежнем положении.
Мать молча и выжидающе смотрела на того, кого Денис всегда считал своим отцом, а тот, в свою очередь, вроде как выключился из окружающего, сидел неподвижно и словно бы даже не дышал... Прошло минуть пять.
- ...Как говорится, из двух зол меньшее. Быть по сему. Мы лишим Нику памяти о нескольких часах ее жизни, тех, что она провела у нас дома и с тобой. Так можно? - Отец очнулся и поворотил к нему хмурое лицо.
- Да, конечно, - облегченно согласился Денис.
- Ты никогда не будешь пытаться с ней... заново подружиться и проводить время. Никогда. Ты понял?
- Да... папа...
Что-то заворочалось в груди, но это "что-то" потом, позже вырастет в ощущение разлуки, в боль от разбитой любви, а сейчас - это пустяк на фоне победы... Ника будет жить, вот что главное...
- Принять меры надо будет прямо сейчас, на этом месте. Может быть, они даже и не почуют. Начинаем обряд и уезжаем. Слава, садись. Мор, в машину. Денис, возьми Морку, поддержи Нику... Как только закончим - сразу ходу, и никто ни единого звука до самого города. Может быть, обойдется... Пожелай вслух, Денис, ты должен пожелать. Подай руки - мне и матери...
"Мерседес" с силой рассекал воздух, спидометр показывал сто пятьдесят. Все молчали, Ника уже просто спала, ее сон должен был закончиться возле дома. Денис левой рукой прижимал девушку к себе, у нее было такое нежное, худенькое плечо, шелковые ароматные волосы, у Дениса гулко бухало сердце... И он понял внезапно причину своих головных болей... Жалость - вот что их вызывало.


далее: X X X >>

О'Санчес. Нечисти (окончательная полная версия)
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X